Антракт.

Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил. (с.)

Перчатки из белой тонкой, как лист бумаги, кожи плотно облегали его руки. Став неизменным атрибутом образа, перчатки срослись с плотью и были незаменимы. Иногда Фурута ловил себя на мысли, что «надеть перчатки» — это второй пункт после традиционных утренних процедур. Иногда он чистил зубы уже в перчатках, ощущая, как приятно греет кожу тонкая ткань. В перчатках удобно держать оружие, в перчатках удобно сражаться, в перчатках удобно менять маски. Фуруте в перчатках удобно жить. Он вообще готов нацепить на себя как можно больше защиты, только бы не соприкасаться с этим миром. Фурута брезгует. Где-то когда-то почему-то он обронил, потерял жизнь свою, и теперь вот, глядите-ка, влачит это странное, пустое существование. Сам-то, видно, забылся и никак не мог обрести себя, настоящего. Это не маски, не лики, не образы — это сплошное доказательство его обречённости. Его будто прижгли, и каленое железо нарекло его изгоем. Фурута — игрок, но кто-то стёр программы, удалил коды в системе, и Фурута уже совершенно не помнил, откуда корни-то растут. Кто карты ему раздал. Впрочем, всё это было эхом, и слова, сорванные с губ, превращались в пыль. Фурута потерял прошлое, но не память. Он — помнящий. Фурута засыпал клоуном — странно усмехаясь своим мыслям. Просыпался покинутым сыном — озлобленным, сломленным кошмарами, бросающим взоры, полные отвращения, на своё отражение. В зеркале по утрам он слишком Вашу. Мерзкий папаша, наверное, тоже об этом думает. Днём Фурута — талантливый следователь, у него очень важная роль. Иногда что-то дёргалось в нём, и Фурута будто бы оглядывался, смотрел на себя — почти не касаясь - ну, чёрт возьми, кто ты? Где ты себя потерял? Слишком много жизней, чтобы к чему-то привязываться, его линия проходила лишь по касательной с миром остальным. Фурута нависал над другими людьми, но никогда с ними не входил в прямой контакт. Он был обаятелен и предельно мил — достаточно, чтобы с ним хорошо ладили, но в улыбке было что-то колкое — и люди держались подальше. Фурута не жаловался. Некому было жаловаться. Он просто (если быть совсем уж честным) хотел немного веселья, немного своего, личного, чтобы схватить и сберечь в этом прогнившем мире. Прожить так много жизней, как он только сможет. Потому что свою, собственную жизнь, жизнь Нимуры Вашу, он прожить не мог. Вот дерьмо. Это была чёткая линия — им самим же прорисованная, и Фурута в ней ни разу не усомнился. Мир — смятая, брошенная в урну, может, и самим богом бумажка, и Фурута наслаждался пребыванием среди кучи мусора. Это было… здорово. Это было легко. А потом он узнал о ней. В его поэме, в тех строках, что сам он писал порой собственной же кровью — красной, как цветы ликориса, густой и тёплой, — возник кто-то другой, и кровь чужака была слаще. Фурута рыпался, точно рыбка, попавшая в сети. Прыгал да скакал. Ему очень, мать вашу, очень не нравилась мысль о том, что в этой мусорке, полной лжи и мерзостей, среди миазмов смерти есть кто-то, тоже играющий несколько ролей. Сучка. Её звали Это. Фурута читал её досье восемнадцать раз — по несколько просмотров на каждый образ, и каждый раз хотелось курить. Фурута никогда в жизни не курил, но тогда аж челюсть сводило. Вообще, он знал о ней. А кто, блядь, не знал об Одноглазой Сове? Но чем ближе следователи — а днём Фурута свой в доску, следователь, которого хотят себе в напарники, перспективный парень, однако, — были к Это, тем сильнее у него холодело внутри. Это неправильно. Как она посмела? Фурута, блядь, прописал эту повесть, что она здесь делает? Да пошла она. Сука. Идя к ней на допрос, Фурута чувствовал только бешенную, колючую злобу, опрятно скрытую за маской. Утром, смотря в зеркало, он заметил, что с возрастом всё сильнее напоминает Вашу, а ночью ему снилось что-то из детства. Он ненавидел своё детство. Так что день начался просто изумительно. Сейчас он — следователь, он презирает гулей. Кто-то хихикает внутри него и прожигает в голове эту ненависть. Фурута ухмыляется и открывает дверь. Сен сидела, сложив руки у лица, глядела в одну точку, будто о чём-то задумалась. Зелёная кофта прекрасно гармонировала с волосами, напоминающими брызги реки. На белой майке был причудливый рисунок — ну совсем не скажешь, что это взрослая, влиятельная, талантливая писательница. И, конечно, лидер Аогири. Фурута пододвинул к ней стул, уселся, вольготно расставив ноги, провёл рукой по волосам. — Добрый день, Такацуки-сан. — О, кто пожаловал, — её губы расплылись в улыбке. — Это снова ты, чёртов клоун? — Тебе придётся смириться с тем, что я буду частым гостем. Она рассмеялась — смех звоном колокольчика разнёсся по серой комнате. — Буду знать. Хотя не скрою, что компания следователя Канеки Хайсе куда интереснее. И тут-то он ощущает что-то новое, внеочередное, броско-колкое, шальное: ему очень и очень не нравится то, что эта женщина ждёт (ждёт ли?) здесь кого-то другого. Ему никто и ничто не принадлежало. Никто не был его. Ничто не было его. Даже имя. Тихо кто-то бродит в его голове, мысли кружатся в глупом танце, играющий клоун ему говорит: «Эта женщина интересна. Она… должна быть наша твоя». Нимура скалится. Это откинулась назад на стул, запрокинув голову наверх. Он видит её длинную белую шею, красиво очерченные ключицы. Рука впервые потеет, находясь в перчатке. — Слушай, ублюдок, — медленно произнесла она, отчётливо проговорив каждую букву, будто выстукивала их на клавиатуре, — мне нужен блокнот. Вы, конечно, вряд ли дадите мне ноутбук, но вот от блокнота не откажусь. — И ручку? — Фурута слегка прищурился. Даже ему страшно представить, что может устроить эта женщина, получив что-то острое в руки. Да господи, она в любой момент распотрошит, уничтожит, снесёт с лица земли всё здание. И без ручки. — Что-то ещё, Это-сан? — Фурута принимает игру. Но ему снова не дали в руки карты. — Ну, я бы хотела, чтобы ты сдох, но не хочу торопиться. Настала его очередь смеяться — звонко, хрипло, в голос. Ему так ужасно всё это нравится, что в голове впервые за… да, чёрт побери его, впервые за грёбаное «всегда» нет ни пут, ни граней. Эта женщина ему нравится. Нравится. Нравится. Её хочется уничтожить. Растоптать. Подчинить. Сделать своей. И чем больше Фурута смотрел на неё, на белую, как цветок орхидеи, шею, на холеные руки — труд писателя, видно, лёгок — тем сильнее ощущал: висельник здесь он. Су-ка. Хотелось курить, пить, блевать, кричать и резать. Голову с плеч. Пусть все сдохнут. И она тоже. Хотя — глупость: вначале он должен побыть с ней, ощутить её, впитать её. Короткое, ёмкое «Сен»… нет, не так. Ласкающее слух, мягкое, как ириска, «Это». Она ведь действительно может уничтожить всё и всех — Фурута ходит по краю. Ему не привыкать. Он резко встаёт, кажется, даже сделав вздох, и подходит к ней ближе. — Это-сама, если я вас сейчас убью, то смогу сказать, что это была самозащита. Эта комната для допросов без камер. — Серьёзно? — Это чуть ли не зевнула, огляделась по сторонам, — буду знать. — Я могу вас убить? — А хочешь ли? Её миниатюрное, но такое сильное тело, покрытое кровавой коркой, лежащее у его ног, и красные ручьи, струящиеся по зелёным волосам, утекающие вниз, к металлической двери. Красиво, но не_желаемо. — У тебя красивое лицо, — обронил Фурута, слегка наклонившись к ней, опустив руки на стол. — Мне такие нравятся. — У тебя красивые руки. Мне такие нравится есть. — Ты голодная? Розовый кончик языка, едва показавшись, облизнул бледные губы. — Я жду пира — это достаточно сытно. — Ясно, ясно. — А чего ждёшь ты, Фурута? Ах, — она взмахнула рукой, поправив волосы. — Я забылась: «Чего ждёшь ты, Вашу?» Крик, вопль, боль — Фурута вздрогнул, как будто его ударили, хлопнули по лицу, прижав к зеркалу — стекло посыпалось. Маски осыпались. Фурута оттолкнул стол - тот, пролетев через комнату, ударился о стену. Это и бровью не повела. — Сдохни, чёртова сука, сдохни, сдохни, сдохни. Пальцы вцепились в плечи, Фурута наклонился, ощущая слабый запах духов — чёртова женщина — посмотрел на то, как вздымается миниатюрная грудь, прикрытая белой майкой. — Сдохни. — Ах, ты так очарователен, мой дорогой Нимура-кун. Имя. Его имя — почти что проклятое, имя-код, имя-число, — произнесённое ей, вдруг показалось Фуруте совсем другим, иначе звучащим. Будто раньше он слушал ненастроенный рояль, а она пришла и всё исправила. — Хочу подчинить тебя, — звучит в его голове, как: «Хочу, чтобы ты была моей». Когда рука, облачённая в перчатку, коснулась шеи — осторожно, будто боясь искры тока, — Это слегка повела лицом, словно ворот стал ей узок. Подняла голову, усмехнувшись. — Кому сказать-то, а, у следователя CCG стоит на гуля. Рука дёрнулась. — Да пошла ты. — Трудно, да? — глаза сверкнули. — Скажи, а когда ты мастурбируешь, ты делаешь это быстро — я слышала, все клоуны, так делают, — или же как следователь — медленно и плавно? Спрашиваю как писатель. — Замолчи. — А вообще, каждый же по-разному? Наверное, и нет общего шаблона. Норо вон только кровь да куски плоти и возбуждают. Хотя, может, у него там всё… Недоговорила; пальцы, сжимающие плечи, сдавили сильнее, чужое дыхание коснулось лица. Это расслаблено подалась вперёд, прекрасно понимая, к чему всё идёт и чем сей спектакль окончится. Взрослая уже. Несмотря на всю эту свою утончённость, эстетичность и прочее визуальное марево, Фурута целовался, как школьник: едва не кусаясь, тяжело дыша, неумело тыкаясь носом. Хотя Это сама не сказала бы, что имела большой опыт: все мужчины были пустыми игрушками в её руках — покрутить да выбросить. Одни были готовы лечь под неё — во всех смыслах — ибо она лидер, босс, бог. Другие хотели обладать молодой, талантливой и довольно-таки миловидной писательницей. Это смеялась и тем и другим в лица, а если быть честным — в черепа. Фурута был другим. Совсем другим, предельно другим. Мёртвым он был бы хорош, очень хорош. На языке мясо его бы, наверное, слегка горчило. Но что-то дерзкое, колкое, острое — как её словцо — говорило, что этого мальчишку можно использовать иначе. Да и какой он мальчишка? Мужчина, пусть и себя до конца не обретший, — вечно мечется, скачет, как заядлый циркач, носится. Оторвавшись от её губ, Фурута, сам себя отрицая, прижал руку ко рту. С у к а. Секундное помутнение — ладно. Глупость — пусть. Он просто устал. Честнее — заебался. А тут она такая красивая, приятно пахнущая, опасная, интересная, сильная (самая), он просто не устоял. Фурута — клоун, следователь, шпион… Фурута — мужчина. А Это запредельно притягательна. Кто вообще решил, что в этой игре должны быть правила? — Посмотри на меня. Это слегка поднялась, стул скрипнул. — Нимура, посмотри на меня. Чёрные ресницы едва заметно дрогнули. — Что ты хочешь сделать со мной? — Замолчи. — Ты хочешь поднять мою юбку, отодвинуть рукой трусы, и… — Замолкни! Это хихикнула. — Ты хочешь. — Эй, Нимура, как думаешь, какого цвета на мне бельё? — Либо ты замолчишь, либо я отрежу тебе голову. — Белое — это красиво, но, знаешь ли, марко. Любая женщина скажет, что носить белый бюстгальтер крайне не… не экономно. Фурута думал, что это его личный кошмар. Похуже снов. И какого чёрта он думал, что подчинит эту женщину? Дурак. Голова шла кругом, а её голос отбойным молотком стучал по его мыслям. Про напряжение в штанах Фурута думать не смел. Хотя цепочка была проста: Это разглагольствует про бельё, Фурута волей-неволей слушает, внизу живота чувство, словно свинца налили. — Раньше я очень любила чёрное. Во-первых, на нём не видно кровь. Во-вторых… — Бельё на тебе зелёное. Это моргнула, кажется, удивившись. — Как ты понял? — Не дурак. Она встала, почти скользя по полу, подошла к нему — тут-то Фурута обнаружил, что власть не так уж и далека: Это была невыносимо маленькой, аккуратной. Как кукла. Ловкие пальцы расстегнули верхние пуговицы рубашки, пиджак полетел туда же, куда несколько минут назад стол. — Это не подчинение, — сказала Сен. — Писала бы книгу, назвала бы всё это «взаимной радостью». — Звучит неплохо. Она поднялась на носочках и прижалась губами к его шее, лизнула солоноватую кожу. — Это антракт между первым и вторым действием. — Я ненавижу театр. — Но ты полюбишь антракты. Фурута обхватил её лицо руками, позволяя себе вдоволь насмотреться, рассмотреть округлые щёки, миндалевидные глаза — хитрый прищур он проигнорировал, не желая признавать, что доминирует здесь она, — красивый контур губ. — Мы сделаем вид, что ничего не было. Хотя мне ли тебя учить. Рассмеяться он ей не позволил, подхватил и, подойдя к столу, усадил её на него. Опустил руки рядом с её бёдрами, посмотрел в глаза. — Я чертовски презираю таких, как вы. — Что ж, мне всё равно. Это закрыла глаза. Ей правда было всё равно. Фурута интересный, забавный, интригующий. У него энергия такая, что, наверное, у многих здешних дам ноги подкашивались. Это едва не улыбнулась, когда он, морщась и презрительно кривя губой, провёл рукой по её кофте. На мгновение замер. Фурута ощущал странное чувство, будто его окунули в ледяную воду и заставили плыть. Он цеплялся за воздух, но, чем чаще открывал рот, тем меньше было кислорода. Маленькая грудь под одеждой была горячей и упругой. Перчатки, майка, белье — слишком много всего. Фурута хотел большего. Фурута хотел всего. Это стянула с себя кофту, отбросила её назад, та повисла на углу стола. Слегка приподняла майку, отвела руки назад, расстегнув лифчик. Лямок не было, и поэтому он просто спал вниз, открывая грудь. Фурута захотел уйти. Проще говоря — сбежать. Потому что «хочу подчинить тебя» равно «хочу, чтобы ты была моей». Он брезгует трогать этот мир, но белую, почти фарфоровую грудь Это Фурута хочет коснуться своими руками. Он медленно, палец за пальцем, снимает перчатку, ощущая, как руки леденеют — точно не от холода. Когда Фурута опустил ладони на её обнажённую грудь, Это вздохнула, слегка поддавшись вперёд. Маленькие розовые соски упёрлись ему в ладони. Фурута сглотнул. Женщина у него была давно. И это была не его женщина. Она спала с Соутой. Соута, вообще, тот ещё извращенец. И уж совсем честно говоря — где клясться-то? — Фурута её не хотел. Это был капкан для наивной дуры. Наверное, именно поэтому сейчас он был так сильно возбуждён, что ему было запредельно всё равно, чью грудь сжимает. Грудь лидера Аогири. Вот тут-то и надо посмеяться. В голос. — Фурута, — тихо позвала его Это, и в голосе её звучал смех. — Будь понаглее. Он схватил её за запястья, крепко сжав пальцы — синяки, наверное, останутся, — прижался губами к ложбинке между грудьми, вдохнул сладковатый аромат. Закрыл глаза. Это настолько неправильно, что хочется ещё. Сууууука. Мир лежит в куче мусора, здесь воняет гнильцом. И они оба знают этот запах, обнюхали каждый уголок, оба знают, что конец похож на мираж — так и манит, хоть рассеется, стоит к нему приблизиться. И оба бы сдохли, но как игра без них? И оба бы не рождались, ибо не родиться им бы подошло. Когда они поцеловались снова, Фурута вогнал себе мысленно нож в рёбра и прокрутил раза три - так, на всякий случай. Сейчас они просто мужчина и просто женщина. Как она сказала? Да-да, взаимная радость. Тот, кто раздаёт карты для этой игры, может идти нахуй. Одной рукой Фурута провёл по её ноге, приподнимая юбку, а другой осторожно отодвинул трусики. Да она, блять, пророк. Подошёл ближе, сравнив это с шагом к пропасти. А может, даже к петле. Криво улыбаясь, Это обхватила его руками, властно привлекая к себе. Звякнул ремень. Чёрные волосы блестели в неоновом свете ламп. Фурута в который раз вздохнул, Это прижалась лицом к его плечу — если вскрикнет, то будет совсем уж глупо и по-детски. Фурута не то чтобы был особо консервативным любителем морали, но, как он помнил, ни одной девушке не шло быть настолько развратной. Он бы мог поклясться — кому? — что Сен без лифчика, с задранной юбкой и поднятой почти до шеи майкой, выглядит невыносимо эротично. Уровень этой самой невыносимости можно определить по неебической тяжести в паху. Они двигаются медленно, тяжело дыша, словно загнанные. Сен, прикрыв глаза, водит тонкими пальцами по его обнажённой спине, изредка покусывая плечо. Фурута едва ли не рычит. (Не на себя ли?) Потные — в комнате и так жаровня — тела, соприкасаясь друг с другом, порождают чуть ли не электричество. Фурута, если бы его спросили, кто он сейчас, не ответил. Не смог бы. Но он почему-то был уверен, что Такацуки тоже бы не ответила. Слишком уж всё это было комично. — Кончишь в меня, ублюдок, — выпотрошу, как куропатку. И ему хочется проверить, испытать её, узнать — как далеко зайдёт эта женщина, но не сейчас. Не в этом антракте. Её слегка подташнивает и кружится голова, ногти впиваются в его плоть, царапая до крови. Сладкий аромат сводит Это с ума, и она, действительно голодная, впивается в его губы, сминая и подчиняя их себе. Может, у неё опыта больше. Как у лидера. Может, она умеет владеть собой лучше, чем он. Но поцелуй как бы кричит на всю комнату: «Кто здесь бог?» Твой бог, Фурута, не играет в карты. Не раздаёт тузы. Не любит дешёвых постановок и никогда не опаздывает. Твой бог, Фурута, не подчиняет, ибо все уже на коленях. Не сражается без надобности. Не играет в чужие партии. Твой бог, Фурута, носит зелёное бельё. Это выгнулась дугой, закинув голову так, что увидела серый — как тучи — потолок. Раскрыв рот, Фурута застыл; лёгкие напоминали шарик, который проткнули, и воздух со свистом вышел наружу. Курить. Пить. Блевать. Кричать и Резать. Голову с плеч — теперь уже свою. Настолько ж заиграться надо, что всякая блажь стала радостью? Всякое бремя — его бремя. — Назови меня по имени. Сен тряхнула головой, приводя волосы в порядок. — Нимура. Улыбнулась. — Вашу Нимура. Фурута кивнул. — Йошимура Это. Им правда подошло бы быть нерожденными. Но они, чёрт побери, родились. И поэтому весь этот запачканный кровью мир может идти нахер. Рубашку застегнул он быстро, поднял с пола пиджак, отряхнул, недовольно заметив несколько пятен от пыли. Это спрыгнула со стола, на ходу поправляя юбку. — Застегни. Она обернулась к нему спиной, придерживая руками бюстгальтер. Кожа у Это мягкая и нежная точно бархат, — странно для бойца. Фурута забыл надеть перчатки — а сегодня в них он даже чистил зубы. Сен не благодарит — не её уровень, проводит пятернёй по волосам — короткие вьются куда сильнее, чем те, что были прежде. Фурута наблюдает за ней: лёгкая и быстрая, как птица. Как сова. Завязал галстук, специально не туго — до сих пор что-то с воздухом было не то. Слишком его здесь мало. — В другой раз, — сказал Фурута, подходя к двери, — я тебя убью. — Ладно-ладно. Только ручку с блокнотом не забудь. Это прощается с ним взмахом руки и нарочно скалится, когда взгляд чёрных, как смоль, глаз на секунду задерживается на её груди. Фурута выходит из комнаты для допросов, отчего-то сжимая пальцы в кулак. Кожаная ткань перчаток скрипит. В голове шум. В голове: «Нимура Вашу». И ещё, как новый факт, — Фурута ненавидит зелёный цвет. Особенно если это бельё. Особенно если это бельё прикрывает красивую грудь одной писательницы.