Конный спорт, или я его тренер

Прошла неделя с того разговора на балконе. Неделя, за которую решение, принятое тогда с таким вызовом, из абстрактной смелости превратилось в совершенно конкретное, нарастающее беспокойство где-то под ложечкой. «Я буду петь. Перед всеми. Свою песню». Мысль звучала то как манифест, то как приговор. Но Люси не отступала. Если уж заявила права на своё «второе желание», нужно было его готовить. Синтезатор, подаренный семьёй Драгнил, перестал быть просто красивой мебелью. По вечерам, когда дом затихал, она садилась за него, подбирая аккорды, ловя ускользающие мелодии. Песня должна была быть о… о чём? Обо всём. О матери, свет которой она до сих пор искала в фонаре над конюшней. Об отце, чья ледяная стена наконец-то дала трещину. О друзьях, которых она не выбирала, но которые выбрали её — четвероногих и… одного двуногого, розоволосого и невыносимо настойчивого. О том, как страшно и как правильно — быть собой. Однажды утром, когда Люси, уже одетая в свою «школьную броню» (строгая юбка, белая блуза), спускалась завтракать, её опередила Овен. Точнее, ворвалась в прихожую Овен, но не учитель алгебры, а невеста, сияющая так, что, казалось, заряжает энергией даже воздух. «Люсичка! Смотри! Они готовы!» — она размахивала стопкой плотных, кремового цвета конвертов, от которых пахло дорогой типографской краской и… судьбой. Люси осторожно взяла верхний. На нём изящным, витиеватым шрифтом было выведено: «Мисс Люси Хартфилия. Приём по случаю бракосочетания господина Локи и мисс Овен. Белый зал, суббота, 18:00». Сердце ёкнуло, но уже не от страха, а от чего-то иного — предвкушения финальной готовности. Она провела пальцем по рельефным буквам своей фамилии. Хартфилия. Не Сердоболия. Здесь, в этом конверте, она была собой. «И это ещё не всё, — Овен понизила голос до конспираторского шёпота, хотя вокруг никого не было. — Локи передал: «Сцена, микрофон, право первого и последнего слова — всё будет её. Как и договаривались». — Она подмигнула. — Я так горжусь тобой. И… немного нервничаю». «Ты? Невеста? Нервничаешь из-за моей песни?» — улыбнулась Люси. «Нет, глупышка! Я нервничаю, что расплачусь от счастья в самый неподходящий момент и испорчу твой выход. Говорят, слёзы — плохой макияж». Они рассмеялись, и напряжение слегка спало. Люси положила приглашение на комод. «Передам отцу. А… — она заколебалась на секунду, но решимость, рождённая у фонтана, взяла верх. — А гостей будет много? Из… школы?» Овен задумалась. «Ну, Локи, знаешь ли, считает нашу «Хвост Феи» почти что семьёй. Поэтому… да. Классный руководитель Водолей, я, конечно… и несколько твоих одноклассников. Те, с кем Локи как-то пересекался по проектам или кто просто… близок тебе?» — она посмотрела на Люси с лёгким вопросом в глазах. Люси мысленно перебрала лица. Джувия, Леви, Грей, Гажил… Нацу. Они увидят. Не игровую версию её на прогулке, а официальную, нарядную, поющую наследницу Хартфилию. Ладно. Если уж раскрываться, то сразу перед всеми. «Пусть приходят, — сказала она, и голос её звучал ровнее, чем она ожидала. — Будет… интересно». В школе этот день прошёл в каком-то сюрреалистичном тумане. Люси ловила себя на том, что смотрит на одноклассников уже не как на чужих статистов, а как на будущих зрителей. Джувия, аккуратно складывающая в стопку разбросанные Греем учебники. Леви, украдкой бросающая взгляды на Гажила, который что-то увлечённо чертил в тетради. И Нацу. Весь день он вёл себя как обычно — перебрасывался с кем-то записками, смеялся, но его взгляд постоянно возвращался к ней. Не навязчиво, а… проверяюще. Как будто чувствовал её внутренние вибрации. После последнего урока она собиралась быстро улизнуть, как всегда, но его голос остановил её у самой двери. «Люська, постой!» Она обернулась. Он подходил, закинув рюкзак на одно плечо, и в его глазах светилось знакомое озорство, смешанное сегодня с некой серьёзностью. «Что, Драгнил? — спросила она, стараясь звучать сухо. — Не набедокурил, часом? Мне ещё кое-кого кормить». «Всё в порядке, с Хеппи и так всё в порядке, спасибо что спросила, — отмахнулся он. — Идём?» «Идём? Куда?» «Домой. Мы же соседи. Или ты опять в конюшню?» Она молча кивнула, и они вышли вместе. Весенний воздух был сладким и тёплым. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполненным — предстоящей свадьбой, невысказанными вопросами, подковой на её шее, которую он, конечно, заметил. «Получила приглашение?» — наконец спросил Нацу, когда их дома уже показались вдалеке. «Да. Ты тоже?» «Ага. Родители вручили как реликвию. «Сынок, это событие сезона», — передразнил он бархатный голос матери. — Будешь там?» Глупый вопрос. Но она поняла, о чём он. «Буду, — сказала она. Потом добавила, глядя прямо перед собой: — И буду петь». Он не удивился. Не спросил «правда?» или «зачем?». Он просто посмотрел на неё, и в его взгляде была та самая уверенность, которой ей сейчас так не хватало. «Наконец-то, — просто сказал он. — Уже слышал обрывки, когда мимо твоего дома шёл. Красиво. Недоделано, но красиво». Она остановилась, удивлённая. «Ты подслушивал?» «Я шёл мимо! Окна были открыты. Это называется — наслаждаться весенними звуками. А там как раз твой синтезатор… — он усмехнулся. — Не стесняйся, у тебя голос, которым можно продавать билеты. Или, в твоём случае, вероятно, раздавать бесплатно, чтобы поразить благотворительностью». «Идиот», — фыркнула она, но сердце странно ёкнуло от его слов. Он слышал. И ему понравилось. «Так что пой?» — спросил он, когда они уже стояли у её калитки. «Не знаю ещё. Что-нибудь о… о том, чтобы перестать делить себя на части». «Звучит сложно. Но правильно, — он посмотрел на неё, и озорство в его глазах сменилось чем-то тёплым и глубоким. — Знаешь, Люська, я вчера думал…» «Осторожно, сейчас дым пойдёт», — не удержалась она. Он фыркнул, но не стал отшучиваться. «Думал о том, как ты в первый день выглядела. Сонная, злая на весь мир, спрятавшаяся за чёлкой. А теперь… — он сделал шаг ближе. — Теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что будешь петь на свадьбе, куда полгорода мечтает попасть. Как будто говоришь о том, что пойдёшь купить хлеба». «Это и есть моя обычная жизнь, — парировала она, чувствуя, как нагреваются щёки. — Только хлеб дороже». Он рассмеялся, и звук этот был таким же тёплым, как весеннее солнце. «Ну ладно. Тогда готовь свою… песню о целостности. А я… — он задумчиво почесал затылок. — Я, наверное, буду там самым гордым соседом по парте в истории. Придётся даже галстук надеть. Мама будет в шоке». «Обещаешь не упасть в обморок от вида меня в платье?» — спросила она, сама удивляясь своей дерзости. Нацу посмотрел на неё так, будто она только что задала самый глупый вопрос во вселенной. «Люси, — сказал он с преувеличенной серьёзностью. — Я уже видел тебя в джинсовых шортах и топе. Видел в спортивной форме, когда ты забивала гол, от которого у Стинга до сих пор подёргивается глаз. Видел в пижаме с зайчиками. Ты думаешь, какое-то платье меня удивит? — он снова шагнул ближе, и теперь между ними оставалось совсем немного места. — Меня удивит только одно: если ты в последнюю секунду передумаешь и не выйдешь на эту сцену. Потому что тогда я буду знать, что ты до сих пор их боишься. А бояться их — глупо. Они все вместе не стоят твоего одного мизинца». Он говорил это без пафоса, просто как констатацию факта. И в этот момент Люси поняла, что её «второе желание» было не только про песню. Оно было про это. Про право быть собой и иметь рядом человека, который видит тебя насквозь — и всё равно считает, что ты самая сильная. «Не передумаю, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я же загадала желание. А желания, особенно выстраданные, надо исполнять». «Вот и умница, — он улыбнулся своей фирменной улыбкой в тридцать два зуба, взъерошил её аккуратные школьные волосы (она даже пискнула от возмущения) и отступил. — Ладно, беги к своим лошадям. И напиши что-нибудь эпичное. С припевом, от которого мурашки». «Постараюсь, розоволосик», — сказала она, уже отворяя калитку. «Опять! Ну ладно… Пока, Люська-Пуська! Удачи!» Он развернулся и зашагал к своему дому, насвистывая что-то бесшабашное. А Люси стояла и смотрела ему вслед, держась за кулон-подкову на шее. Страх никуда не делся. Но теперь он был приручён. И у него был чёткий противовес — решимость в её сердце и образ розоволосого парня, который верил в неё, даже когда она сама в себе сомневалась. Она повернулась и уверенно направилась к конюшне. У неё была песня для сочинения. И жизнь, которую больше не нужно было делить на части.