Повод.

Холодно. Единственное, что приходит на ум, когда его пальцы сжимают руки. На запястьях, будто она сопротивляться может. Хаори у него колючее, у брата другое. Там, касаясь краешка, на большее смелости-то и не хватало, оно казалось таким мягким. А это нет, неудобно, словно по спине наждачкой. А его пальцы уже проводят по тонкой коже шеи, кажется, любимое его место. Там, где слабо пульсирует еле заметная синяя жилка. И откуда у них, мертвецов, кровь, да и бьющееся сердце тоже? Хотя, это сейчас срывается, не выдерживает, словно в ребра врезается, пытается вырваться из груди. Но для чего? Его руки действуют умело, привыкли ко всем ее нехитрым узлам. Развязывают пояс, но не отбрасывают куда-нибудь, чтобы потом провести полчаса бессмысленных поисков. Знали, проходили. Теперь тонкий шнур ложится рядом. А пальцы у него грубые. Слишком часто держат меч, сжимая до побелевших костяшек. И когда касаются живота, перехватывает дыхание. Комок в горле застревает, потому что приятно, только напряженно очень. Теперь в ход пошли его любимые приемчики. Ледяную деву заказывали? Да, тонкий слой льда покрывает бледную кожу, тут же тая на солнце. А вокруг поле непонятных цветов. Она не знает их название. Главное, чтобы не ядовитые. Хотя, можно и такие, сейчас на все плевать. Он отстраняется, смотря на дело своих же рук. Солнце нещадно растапливает лед, оставляя капли. Вздох перемешан со сном, когда его губы касаются влажной кожи. Теперь жарко, очень жарко. Особенно там, куда его пальцы прокладывают путь. Она краснеет, как бы не старалась, краска заливает ее лицо. Он отвлекается от своего занятия, смотрит в ее глаза. Вспоминает что ли, как сам вот так же копировал помидор, лишь прикоснувшись к ее губам. А тут уже такое. Хотя, ему не стыдно. За что? За то, что любит, за то, что живет после смерти или желает вот такого простого человеческого счастья, хотя сам бог. Но какая к черту божественная жизнь, когда кроме войны и смерти своих близких, ничего не видишь?! Вот она, загробная жизнь, рай! От чего стремились убежать, к тому и вернулись.Так что сейчас можно и «пожить», можно насладиться тем, чего никогда не было. - Не красней, Рукия, - шепчет он, целуя в щеку и оставляя снежинки. Дыхание у него никогда не обжигает, лишь вызывает легкий озноб. Она невольно кивает, будто ей это подвластно.Теперь ее очередь стягивать с него одежду, касаться белых волос, вспоминая свою душу. Метель. Зима все же властвует над ними, словно они ее подданные, которые должны прославлять. Поэтому сейчас, когда на небе солнце, а вокруг зеленая трава и цветы. Пойдет снег. Хлопьями, не тающий, настоящий и холодный. - Так лучше, - шепчет он, когда ее кожа мурашками покрывается. – Сейчас согрею. И ведь не врет, греет. Так, что приходится ловить губами холодный снег. Но тот тает, беспощадно так, издавая еле уловимое шипение. Наверное, возмущается. Как они посмели его вызвать, а затем обратить в несчастную воду! Он что-то шепчет. Успокаивает что ли? Возможно, до сих пор переживает за их первый раз. Она ведь плакала. Но сейчас все иначе. Хотя, пусть шепчет. Ей нравится его голос. Грубый, низкий, но заставляющий трепетать. - Люблю, - шепчет он, когда проводит пальцами по щеке. - Я тоже, - отвечает она, устраиваясь поудобнее на хаори. – Тоширо. А больше и не надо. Снег все так же продолжает кружиться над поляной, скрывая от чужих глаз своих повелителей. Маленькие боги, желающие быть счастливыми. А может, это просто повод, чтобы быть вместе?