Closer still

Из багажа у Кёнсу лишь небольшой рюкзак и крошечная, но вместительная спортивная сумка, оставшаяся еще со времен студенчества. Именно поэтому он просит водителя такси остановиться за три квартала до родительского дома, решая оставшееся расстояние пройти пешком. Он оглядывается по сторонам, пытаясь обнаружить хоть что-то знакомое, но на месте магазина комиксов теперь красуется парфюмерный бутик, а любимую лапшичную заменяет французская кондитерская. Кёнсу крепче сжимает пальцы на лямке ставшего вдруг неимоверно тяжелым рюкзака и медленно двигается дальше. Он вглядывается в лица прохожих, но не встречает ни одного знакомого. За те семь лет, которые Кёнсу не был в Сеуле, меняются не только дома и магазины, но и люди тоже. Задумавшись, он почти пропускает нужный сигнал светофора. Вскидывает голову, чтобы проверить, сколько времени у него осталось, но так и замирает на месте. Вместо табло с цифрами, он видит до боли знакомое лицо человека, который когда-то давно был для него другом. Приступ панической атаки настигает Кёнсу мгновенно. Он безуспешно пытается вдохнуть побольше переставшего вдруг хватать воздуха, но лишь неуклюже закашливается, чувствуя учащающееся сердцебиение и неприятный гул в ушах. Он незаметно пятится назад, пытаясь найти хоть какие-то слова, но они оказываются не нужны – повзрослевший Чонин не задерживает на нем взгляда. Мажет глазами по лицу и проходит мимо, будто они и не знакомы вовсе. Кёнсу оборачивается спустя десять секунд, как раз в тот момент, когда Чонин скрывается за ближайшим поворотом. Сердце замедляет свой бег, и место страха и волнения занимает непонятная колющая боль и что-то вроде разочарования. Совершенно неожиданная встреча со старым другом выбивает Кёнсу из колеи. Он тянется рукой к запрятанной в кармане пачке сигарет, но вовремя останавливается – не сейчас. Семейный ужин немного поднимает его испортившееся настроение, и только сейчас Кёнсу понимает, как же сильно скучал. Не только по родителям, с которыми виделся всего пару месяцев назад в Окленде, но и по слишком серьезному брату с его смешливой женой, по теплой домашней атмосфере. По своей старой жизни. - Знаешь, - тянет он, помогая маме с уборкой. – Мне показалось, что днем я видел Чонина. - И что он? – обычно мягкий голос женщины напрягается. - Прошел мимо, будто впервые в жизни меня видит, - Кёнсу аккуратно опускает тарелку на стол и разворачивается в пол оборота. – Мне от этого стало как-то… не так. - А на что ты рассчитывал? Я еще семь лет назад советовала тебе с ним поговорить, извиниться. Чонин – гордый мальчик. Ты был для него примером, лучшим другом, но уехал, даже не попрощавшись. - Со стороны звучит еще паршивее, - опираясь поясницей на край разделочного стола, выдыхает мужчина. – Но, думаю, сейчас уже поздно просить прощения. - Никогда не поздно, - теплая улыбка мамы успокаивает, и Кёнсу надеется, что ее слова и на этот раз окажутся правдивыми. В его комнате за прошедшие годы мало что меняется. Все то же стеганое покрывало на кровати, старый ноутбук на рабочем столе и множество развешенных по стенам полароидных фотографий. На большинстве из которых запечатлен не сам Кёнсу, ни его одноклассники и даже не члены семьи, а улыбающийся и счастливый Ким Чонин. Кажется, мальчишка из дома напротив был рядом с Кёнсу с тех самых пор, как До сделал свой первый шаг. И после, на протяжение долгих лет, был тем, с кем он делился абсолютно всем – от подтаявшего на пальцах пломбира в пять лет до опыта первого поцелуя в двенадцать. Кёнсу выдыхает тяжело и тянется пальцами к их последнему с Чонином совместному фото, на котором уже выпускник старшей школы До Кёнсу нежно прижимается губами к мягкой щеке младшего товарища. На смуглой коже хорошо заметны следы от слез, и обычно пушистые ресницы некрасиво склеены между собой. Кёнсу помнит тот день, словно это было вчера, ведь плачущий навзрыд Чонин – зрелище абсолютно незабываемое. Тот будто чувствовал, что с окончанием Кёнсу школы все изменится. Больше не будет их посиделок на крыше танцевальной студии, не будет разговоров о будущем, одном на двоих и никак иначе, не будет самого Кёнсу. До тяжело вздыхает и, зажав фотографию в пальцах, практически падает на все еще мягкую кровать, вытягивая гудящие от усталости ноги. Все эти годы он старается не думать о своем трусливом, иначе не скажешь, поступке, но о самом Чонине забыть не получается. Трудно выкинуть из головы того, кто когда-то был для тебя всем и даже сейчас, после долгих лет молчания, Кёнсу не может вспомнить никого, кто был бы для него ближе Чонина. Именно поэтому утреннее безразличие в чужих глазах так сильно его задевает, хотя винить в этом кого-то кроме себя самого Кёнсу и не может. Он сам принял решение уехать. Спонтанно и необдуманно, как обычно и происходит с едва получившими полную свободу подростками. Но после эйфории всегда приходит сожаление. Кёнсу оно настигает на подлете к Новой Зеландии, где после полугода бесконечных перелетов он, наконец, решает остановиться. За его спиной сумасшедший комплект из двух бывших одноклассников, которые и уговаривают Кёнсу на сумасшедшую авантюру с поисками себя. Но вопреки всем их уверениям До себя не находит, а теряет. Он замирает посреди огромного зала ожиданий международного аэропорта Окленда и понимает, что облажался. Хочется вернуться домой, но баланса на счете хватает лишь на крошечную комнату в хостеле, в которой ему приходится ютиться вместе с Чанёлем и Бекхёном. Просить помощи у родителей стыдно, да и международные переговоры в их временном пристанище обходятся дорого, а своего смартфона Кёнсу лишается еще где-то в Индонезии. Через неделю деньги кончаются окончательно, но и тут им везет – Бекхён находит работу для всех троих. Еще через две Кёнсу, наконец, звонит маме и долго слушает, что чуть не свел ее в могилу своим поведением. После он набирает и номер Чонина, но сбрасывает звонок, едва слыша глухое и такое знакомое «Да». А потом Кёнсу привыкает. Быстро расширяет свой круг общения и переезжает в квартиру к едва знакомой девушке, с которой в последствие проживет вместе года три или около того. Смуглая и высокая Ванесса чем-то напоминает ему Чонина. А еще она понимающая и не задает лишних вопросов, когда из потрепанного блокнота Кёнсу выпадает единственная фотография, которую он берет с собой из дома на память. На ней, конечно же, две улыбки и абсолютное счастье, которое вряд ли когда-нибудь повторится еще. Мама упоминает Чонина в разговоре всего два раза. Первый, в самом начале, когда просит Кёнсу все же связаться с замкнувшимся в себе мальчиком. Второй, когда мальчик перестает интересоваться у нее о Кёнсу и обзаводится новыми друзьями, которых женщина описывает не иначе как ангелов. - Хорошо, - просто отвечает тогда До и действительно так думает. Чонин всегда заслуживал гораздо большего, но почему-то отчаянно цеплялся за не слишком разговорчивого и нелюдимого До Кёнсу. В тот вечер, когда выпускники прощались со школой, именно эта мысль стала главной причиной, по которой предложение Пак Чанёля было принято без раздумий. Кёнсу до одурения боялся, что когда и Чонин поймет, что мир не вертится вокруг всего лишь одного человека, им обоим будет больно. И вряд ли бы До смог пережить это без последствий, если бы все же остался. С возрастом он понимает, что поступил глупо, но что-то исправлять уже поздно, да и ни к чему. У Чонина уже давно другой номер телефона, яркие фотографии в социальных сетях и совсем иная жизнь. До Кёнсу для него наверняка лишь мутное воспоминание, что он и доказывает безразличием на пешеходном переходе. Кёнсу ошибался в том, что ему удастся избежать боли. Разница в часовых поясах между Оклендом и Сеулом составляет всего четыре часа, но для Кёнсу они кажутся вечностью. Он с трудом дожидается приемлемого времени и набирает номер бывшей одноклассницы, по просьбе которой и возвращается в родной город. Кан Сыльги – секретарь по делам молодежи в местном муниципалитете. Она находит Кёнсу всего лишь пару месяцев назад и, узнав, что он является достаточно известным реставратором зданий, тут же просит его о помощи. Здание старого танцевального класса требует ремонта и девушка уверена, что никто лучше Кёнсу не сможет привести его в порядок. До не знает, почему соглашается, но обещает сделать все в лучшем виде. Старая двухэтажная постройка с порядком облупившейся краской все такая же, как Кёнсу ее помнит. Деревянные ставни, кирпичная кладка и надписи синим аэрозольным баллончиком на стенах. - Отлично выглядишь, - шепчет ему на ухо Сыльги, обнимая. – Ни капли не изменился. Кёнсу едва заметно хмыкает, понимая, что девушка откровенно лукавит, но делает ответный комплимент, положенный в подобных случаях. Оказавшись внутри, он просит рассказать про будущий фронт работ, но Сыльги заявляет, что с объяснениями Кёнсу лучше обратиться к владельцу, так как она лишь посредник между ними двумя и ничего не смыслит в строительстве. - А вот и он! – облегченно выдыхает девушка и принимается интенсивно размахивать руками. – Думаю, ты будешь рад его увидеть. Эй, Чонин! Кёнсу замирает на месте и практически забывает, как дышать. Шаги за его спиной звучат особенно громко и пугающе. Он не может заставить себя обернуться и, опустив голову, на секунду зажмуривает глаза. - Привет, - голос Чонина глубокий и плавный, от такого обычно подгибаются колени, и волосы на затылке встают дыбом. – Ты, наконец, готова познакомить меня с этим божественным реставратором из Океании? - Не думаю, что это необходимо, - все так же улыбаясь, отвечает Сыльги и почти насильно разворачивает Кёнсу лицом к Чонину. – Сюрприз! - Да уж, - хмурит брови Ким и с такой силой стискивает челюсть, что желваки начинают ходить ходуном. - Пожалуй, не буду вам мешать, - почувствовав повисшее в воздухе напряжение, торопливо бормочет девушка и, наспех попрощавшись, скрывается за тяжелой деревянной дверью. Кёнсу чувствует на себе тяжелый изучающий взгляд, но посмотреть в чужие глаза не решается. Чонин делает это за него, приподнимает холодными пальцами гладко выбритый подбородок Кёнсу и наклоняет свое лицо так низко, что почти касается своим носом чужого. - Надеюсь, - мятное дыхание расползается по вмиг покрасневшей коже Кёнсу. – Что реставратор из тебя гораздо лучший, чем друг. - Мне жаль, - единственное, на что хватает фантазии До. Чонин отстраняется и громко фыркает, показывая свое отношение к чужим словам. Кёнсу же, больше не стесненный необходимостью разглядывать пол, не может оторваться от созерцания повзрослевшего друга. В статной широкоплечей фигуре не осталось ни намека на подростковую несуразность, возле губ и крыльев носа можно заметить тонкие морщинки, а в глазах больше нет прежней теплоты и смешливости. - Ты вырос очень красивым, - рядом с ним Кёнсу чувствует себя нелепо и ведет так же. - И это все, что ты можешь мне сказать? – грустно улыбается Чонин. – Что тебе жаль, и что я красивый? - Не думаю, что мои слова хоть что-то изменят, - пожимает плечами Кёнсу. – Иногда, когда пытаешься что-то исправить, делаешь только хуже. - Разве может быть еще хуже? Знаешь, я думал, что сойду с ума, когда ты уехал. Я неделями не выходил из дома, думая, что же такого натворил, что самый дорогой для меня человек просто исчез, не сказав ни слова. - Дело было не в тебе, Чонин. - Конечно. Кто я такой для тебя? Всего лишь соседский мальчишка, влюбленный по уши. Наверное, тебе было так трудно дождаться выпуска, чтобы, наконец, от меня избавиться. - Все совсем не так, - повышает голос Кёнсу. – Хотя бы теперь ты должен понять, что без меня тебе лучше. У тебя куча друзей, собственная танцевальная школа, любимый человек! До указывает рукой на безымянный палец Чонина, на котором красуется определенно парное серебряное кольцо. - Действительно, - тут же угасая, тянет Ким. – Что было, то прошло. Для тебя уж точно. Теперь о деле? Кёнсу настороженно кивает, не до конца уверенный, что их разговор о прошлом подошел к логическому завершению, и медленно идет за Чонином вглубь здания. Рабочий кабинет Кима просторный и светлый, с бесчисленным количеством грамот и кубков, среди которых немалая часть принадлежит самому Чонину. Тот не обращает внимания на восхищенный взгляд Кёнсу и достает из сейфа план здания. Работы предстоит не так много – всего лишь косметический ремонт и замена старых окон. До уверен, что справится со всем за месяц, и между делом сообщает, что реставратор для этого был совсем не нужен. Чонин же, усмотревший в этом нежелание помочь, предлагает отказаться. Они переругиваются по этому поводу добрых пятнадцать минут, после чего Кёнсу уходит, громко хлопая дверью, но обещает выслать через Сыльги смету и график, по которому намеревается работать. Следующие две недели Чонина Кёнсу видит урывками. Тот ведет себя предельно вежливо и личных тем больше не поднимает. Подписывает необходимые для оплаты документы и изредка наведывается в зал проконтролировать процесс. Кёнсу изматывает себя настолько сильно, что на посторонние мысли не хватает ни сил, ни времени. Он засыпает, едва коснувшись подушки головой, и просыпается с черной дырой вместо мыслей. Нанятые рабочие справляются со всем выше всяких похвал и даже опережают график, но на третьей неделе Чонин все равно решает им помочь. Он приводит с собой несколько бесполезных, на взгляд Кёнсу, друзей, которые все только портят. Начиная от тона стен и заканчивая настроением самого До. Чонин ведет себя как ни в чем не бывало, смеется так же по-дурацки, как и раньше, глупо шутит и будто бы тычет Кёнсу носом в то, что когда-то было только их. Обеденный перерыв До проводит в одиночестве. Забирается на крышу здания, прихватив с собой клетчатый черно-белый плед, и курит без остановки, пока горло не начинает саднить от едкого дыма. Не думать больше не получается, и он звонит Бекхёну, наплевав на стоимость телефонных переговоров. В трубке слышится громкий лай и шум посторонних голосов – работа в ветеринарной клинике совсем не сахар. Но Бён все же находит на разговор несколько минут. Кёнсу становится легче, и он даже не протестует на предложение приютить у себя новорожденного котенка, чтобы хоть как-то скрасить гнетущее последнее время одиночество. Чонин смотрит на него с беспокойством, но ничего не говорит, только перестает смеяться, а вскоре и вовсе выпроваживает друзей прочь. Но Кёнсу от этого только хуже. Он понимает, что даже спустя годы и расстояния о нем все еще заботятся. Несмотря ни на что. Когда на стенах высыхает последняя краска, а новые окна прикрывает прозрачная органза, Кёнсу вымотан и физически, и морально. Чонин придирчиво принимает его работу, после чего совершенно внезапно предлагает Кёнсу отпраздновать. Что именно До так и не понимает, соглашаясь автоматически. Идти никуда не приходится – помогает все тот же злосчастный плед, пропахший запахом дорогих сигарет, и курьерская служба доставки. Кёнсу устало опирается спиной на холодные белые кирпичи и думает, что зря принимает предложение Чонина – самолет в восемь утра и багаж еще не собран. - Спасибо, - опускаясь рядом, говорит Ким. – За то, что согласился помочь. Это место очень многое для меня значит, и доверить его кому-то другому было бы сложно. - Так ты знал, что Сыльги пригласила меня? – удивление в голосе Кёнсу скрыть не удается. - Нет, - качает головой Чонин. – Вернее, я догадывался, но не слишком этому верил. Все же ты так долго не был в Сеуле и тут вдруг решишь приехать ради какой-то старой школы. - Она и для меня многое значит, - перебивает его До. – Да и, наверное, время пришло навестить семью и увидеться с тобой. Поговорить. Честно признаюсь, я не был готов к внезапной встрече, но я бы тебя нашел, даже если бы не эта ситуация. И мне действительно жаль. Ты был мне очень дорог, Чонин. - Вот как. А сколько еще их было у тебя, Кёнсу? Вот здесь, - Чонин поворачивается к нему и надавливает пальцами туда, где сейчас так отчаянно стучит предательское сердце. - Ни одного, - одними губами произносит Кёнсу, впервые признаваясь в этом еще и себе. Чонин перемещает широкую ладонь ему на затылок и утыкается губами в черную макушку. И это кажется Кёнсу таким правильным, что он готов вернуться в прошлое и избить самого себя до полусмерти. Потому что из всех самых неправильных решений в его жизни самым неправильным было оставить Чонина. До со всей силы прикусывает щеку и делает глубокий вдох, пытаясь не упасть в чужих глазах окончательно. Не пристало здоровому мужику рыдать словно школьница. Но Чонина это, кажется, совсем не заботит, и он надрывно всхлипывает, еще сильнее прижимаясь к Кёнсу. Кожа Чонина такая же гладкая и чувствительная, как и много лет назад. Кёнсу пытается запомнить каждый изгиб чужого тела, впитать в себя его запах и оставить пусть мимолетное, но напоминание о себе. Он целует мягкие податливые губы так отчаянно, будто нет на всем белом свете ничего важнее, и отдает себя полностью, как в последний раз. Надеяться на что-то большее у Кёнсу не хватает смелости, ведь самолет в восемь утра и одинокая квартира в центре Окленда, и новорожденный котенок из клиники Бекхёна. Чонин шепчет ему на ухо непонятные глупости, смешно слюнявит шею и обнимает, словно самую большую в мире драгоценность. И это не прощальный секс, это прощальная любовь. У Чонина девушка с фотографий из социальных сетей и парное кольцо на безымянном пальце. В аэропорт Кёнсу отвозит мама. Она долго его обнимает и просит навещать чаще, чем раз в семь лет. Кёнсу согласно кивает и, махнув на прощание рукой, спешно отправляется к стойке регистрации. В паспорте вместе с билетом обнаруживается белый конверт, на котором почерком Чонина выведено аккуратное «Для Кёнсу. Лично в руки». И дата. Та самая, которую так хочется вычеркнуть из памяти. Он решается распечатать белый прямоугольник уже в салоне самолета, когда трап поднят, и пути обратно нет. Внутри, возле правого края, тонкий серебряный ободок нужного размера. Парный тому, что на безымянном пальце Чонина. Окленд встречает Кёнсу пустотой и одиночеством.