звёздная болезнь.

Завышенные кожаные ботинки, давеча натертые гуталином; черные штаны, якобы небрежно заправленные в обувь; просторная кофта со свободным вырезом, что прокладывался соблазняющей линией прямо по центру ключиц, которые, безусловно, вселяли в людей лишь желание провести по ним пальцем, как-либо прикоснуться, дабы убедиться в их реальности, что бледное полотно является кожей, а не старинным китайским фарфором; поверх кофты был надет темный как смоль пиджак с удлиненными полами, а угольные волосы постоянно поправляли длинными тонкими пальцами, нарушая идеальный пробор. Он вышагивал по яркой красной ковровой дорожке, зная, что находится на виду у полтысячи журналистов, мечтающих покопаться в его грязном бельишке, чтобы получить на несколько долларов больше у своего босса. Чон Хосока воротило от всего этого, и под вспышками фотоаппаратов глаза, словно два агата, сверкали, не в наслаждении от ухваченной мужчиной минутой славы, а скорее от предвкушения момента, когда он наконец-таки скроется от папарацци. Казалось, что Хосок, молодой репер, целиком и полностью контрастировал с этой красной дорожкой, обилием сплетен и интриг, крутившихся в шоу-бизнесе, с которым, что естественно, должен был сталкиваться ежедневно. Вдруг фанатки, огражденные железными бортиками и охраной, начинают кричать и неистовствовать, а Хосоку всей душой хочется обернуться на их крики, чтобы посмотреть на причину такой реакции молодежи, но вовремя одергивает себя, потому что знает, что происходит за его спиной: в данный момент из тонированного лимузина на ковровое покрытие грациозно ступает фигура, загорелые руки поправляют и без того идеально сидящий черный пиджак из кашемира, при каждом постукивании каблучком кожаных ботинок виднеется, как ноги обтягивают зауженные штаны. Он певец, красив и ослепителен в любой ситуации и из-за этого любим миллионами. Хосок, провожаемый фанатами, может чувствовать кое-что намного ярче, чем пара сотен вспышек, ясные карие глаза Тэхёна — гордо поднявшего голову и вышагивающего по дорожке — глаза, устремленные точно на него, в силах просверлить дыру в его грудной клетке, прямо в месте расположения сердца.

***

Их сажают за один столик как бывших выпускников одного музыкального факультета, подразумевая то, что звёзды должны находиться в дружеских отношениях и иметь общие темы. И да, действительно, у Тэ и Хо есть много вещей, которые можно было бы обсудить, но ни одна из них не относится к учебе. Хосок хотел бы наклониться к Тэхёну, невзирая на идущее в данный момент шоу, на тошнотворные восклицания ведущего и всплески оваций в зале, спросить, каково это — быть на самой вершине и при этом с такими пустыми, ничего не выражающими глазами, ничем не наполненным, пустым, ведь всё, что только важно для младшего, это деньги и слава. Тэхён же в своей привычной манере мог заявить, что шампанское сегодня подали паршивое, положить руку на бедро старшего, зная, что пресса после этого уже утром будет пестреть заголовками а-ля «Ранее не раскрытая крепкая дружба между Ким Тэхёном и Чон Хосоком, возможно, они вовсе и не друзья», и, нагибаясь к реперу, спросит: «Ну как, хорошо тебе без меня, бунтарь?» Они сидят совсем рядышком за круглым столиком, наблюдая за весело что-то лепечущими артистами на сцене, в воздухе витает напряжение, а по телу проходится едва заметная дрожь, а после жар вступает в свои права, потому что их бедра в какой-то момент соприкасаются, вынуждая одного ехидно улыбаться, а другого изо всей силы сжимать челюсти. Певец по-настоящему болен, его сердце поразила звездная болезнь со всеми вытекающими из нее «издержками» в виде постоянного ворчания по поводу невкусных закусок или же бестактных замечаний о селебрити на сцене. Хосок видит младшего насквозь, его наигранную звездность, желание стать в глазах зрителей ещё красивее и популярнее, приправленное дорогим костюмом и поистине аристократическими манерами; он видит и не замечает того, как большая нежная ладонь ложится на брюки, а стервозный Тэхён сжимает ляжку старшего так, что тот начинает вспоминать всё то, что было в прошлом между ними, все поцелуи, проведённые вместе ночи напролет, перерывы в университетах — чаще в душных маленьких каморках, где никто не увидит и не услышит. — Ой, прости, — шипучая жидкость растекается по костюмной ткани, проползая с удлиненной кофты на черные штаны. Хосок замирает, с иступленным взглядом впиваясь в ни капли не раскаявшееся лицо Кима. — Мне в любом случае не нравилось ни шампанское, ни твои брюки, уволь своего стилиста. — Я так больше не могу. — Чон встаёт со своего места, одаривая младшего испепеляющим взглядом.

***

Кажется, что ещё чуть-чуть, и из-за оказавшейся холодной воды на лице от кожи пойдет испарение, что рассеется в черно-белом помещении туалета — температура Хосока повышена до предела, а мысли так и крутятся вокруг проклятого Тэхёна, дверь за спиной которого закрывается через пару минут. Молодой певец, с широко расправленными плечами и поднятой грудью, с самодовольной улыбкой на лице, подошел к раковине, вставая рядом с Чоном. — Что, решил и здесь меня достать? — реперу бы хотелось забыть всё, что только могло быть связано с Кимом, который смог разрушить всё, разрушить их обоих, но это было трудно сделать, видя до боли знакомое лицо со всех экранов страны, лицо человека, который предпочел славу любви. — Ты видишь, во что ты меня превратил? Тэхён в ответ лишь ухмыляется, будто ничего не слышит, показывает пальцем на развязавшийся на шее бантик из кожаных шнурочков, намекая старшему помочь, тот прикусывает язык и подходит ближе, с силой сжимая в руках шнурки так, что младшему приходится охнуть. Чон соприкасается с Кимом грудью, сжимая в руках плечи мужчины, произнося на ухо: «Как же я тебя ненавижу». Певец расхохотался бы на месте, если бы они были на несколько лет моложе, а слава не разделила бы их жизненные пути, но Тэхён лишь склоняет свою голову на бок, подставляя кисть под всё ещё не закрытый напор воды в раковине, проводит мокрыми ледяными пальцами по щеке старшего, вглядываясь в изменения на его лице, почти не дыша при этом, будучи охваченным азартом и некой детской игривостью: «Хосок-а, тебе надо охладиться. Ты не можешь ненавидеть себе подобных». Чон звереет на глазах, рявкая на младшего, отводя его к стене и вжимая в твердую поверхность, надеясь стереть в порошок, точно так же, как Тэхён поступил с его сердцем. Хосок трясет младшего в попытках выбить из него всю дурь, эту напускную звёздность, наигранность во всём, но тот молчит, ничего не хочет говорить против, наслаждаясь очередным срывом старшего. — Я — не ты, ты никто, понимаешь? — произносит Хосок со злобой при каждом соприкосновении спины Кима с белой плиткой. — Ты уже стал таким. Ты ведь из-за меня решил стать известным, милый, — хрипит Тэ, скрывая волнение, когда репер начинает приближаться к его лицу. Кажется, чувства вскипают с новой силой, но Тэхён игнорирует это, ухмыляясь, чуть ли не выплевывая в лицо Чона свою пустоту, нежелание сталкиваться с чем-то помимо шоу-бизнеса. — Нет! — Я бы поцеловал тебя, да у меня блеск на губах. — Смуглые ладони ложатся на впалые скулы, разжигая вулкан чувств внутри Хосока, готового кричать от разрывающего его на части младшего, что делает одно и то же вновь и вновь. «Награда „самая известная личность“ достаётся… её получает Ким Тэхён», — доносится со сцены, а Ким снова расплывается в победной улыбке, толкая Чона грудь, вынуждая того отшатнуться к в ряд стоящим раковинам. — Милый, я уверен, мы ещё поговорим, — доносится до Хосока от покидающего туалетную комнату мужчины, что снова расправляет плечи и задирает нос кверху, сверкая глазами, выходя из помещения и попадая под софиты и внимание зрителей. Чон отворачивается к зеркалам и смотрит на своё отражение, с остервенением сжимая бока гранитной раковины, воя про себя, потому что «почему я не могу его ненавидеть?» И всё идёт по кругу, повторяясь вновь и вновь, а все актеры постановки даже не надеются доиграть до антракта.