ты самое лучшее (что у меня когда-либо было)

— Ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, — вдруг произносит Луи и устремляет свои голубые глаза на мальчика, свернувшегося калачиком на его диване прямо по другую сторону от него. Его кудри цвета темного каштана лезут в зеленые глаза, из-за чего он выглядит таким ребенком. Ребенком… Луи думает, что Гарри должен выглядеть так каждый божий день. Он должен выглядеть молодо, свежо и невинно, как это было раньше — до того, как все началось. Он считает, что Гарри просто не положено выглядеть настолько измученным, уставшим и повзрослевшим, каким он является большую часть времени. Луи уверен, что он мог бы сидеть так часами или даже больше. Мягко касаться лица Гарри, очерчивая контуры его челюсти, шеи, всего тела. Луи кажется, что, если бы он был чуть более трезвее, он бы оставил Гарри в покое, потому что тот заслуживает лучшего. Но Луи совершено пьян, поэтому он будет удерживать Гарри около себя как можно дольше. Ведь кроме него у Томлинсона больше ничего не осталось. Стайлс лениво улыбается, закатывает глаза и произносит: — Держу пари, ты говоришь это всем парням, неудачник. Но при этом Гарри знает, что это не так. Луи лишь однажды вскрыл своими обессилевшими руками грудную клетку. Вскрыл ее для Гарри, с корнем вырывая и предлагая ему свое сердце, пока ядовитая кровь окрашивала его тонкие пальцы, текла по линиям на ладонях, точно реки — красные реки, если быть точным, — протекают по кратерам. Он и сейчас протягивает свое бьющееся (пока что) сердце одному только Гарри. Луи предлагает ему свое сердце с обещанием на счастливое «завтра». Но уж слишком фальшива улыбка, что трогает его губы.

(Пожалуйста, Гарри. Ты должен мне поверить. Пожалуйста. Я люблю тебя.)

Проблема заключается в том, что Луи шепчет все эти признания Стайлсу только под покровом ночи, когда они теряются друг в друге; когда Луи думает, что Гарри слишком одурманен чувствами, чтобы услышать его слова. Он лишь позволяет им соскользнуть с губ при тихом шепоте, когда вдыхает наркотики, когда мир принимает яркие краски и размытые силуэты (включая даже Гарри). Томлинсон позволяет произнести себе эти слова сквозь стиснутые зубы, когда они звучат настолько невнятно, что их просто невозможно разобрать; когда гласные и согласные буквы, составляющие слово «люблю», отдают горечью так же, как и алкоголь на кончике языка, когда Луи особенно часто выдыхает в рот Гарри. Шатен смотрит на зеленоглазого, на его мягкую улыбку, прекрасные глаза и взлохмаченные волосы, придающие ему невинность, и это зарождает в Луи желание рушить его снова и снова. И Луи искренне верит в то, что сгорит в аду за это. Он будет гореть в пламени преисподней из-за того, что слезы кудрявого парнишки падают на его обнаженную кожу. Каждый раз, когда он причиняет Гарри боль, принимая новую порцию таблеток или же напиваясь, Луи ловит себя на мысли, что, в конце концов, будет расплачиваться за всё содеянное в аду, примеряя на себе одежду грешника. Он будет ползать на коленях перед сатаной из-за того, что после каждого перепиха с Гарри не может даже взглянуть на него. А все потому, что Луи стыдно. Томлинсон как-то иронично качает головой. Пьяная улыбка играет на уголках его губ. — Ты единственный достаточно привлекательный парень, который слышит меня, — невнятно отвечает он. Сейчас, когда тусклый свет от светильника, работающего в их гостиной, отражается в голубых зрачках, появляется ощущение, будто они светятся. Светятся точно так же, когда Стайлс говорит Луи что-то, что содержит скрытое «я тебя люблю». Гарри может поклясться, что слышит, как его сердце разбивается. Луи уверен, что слышит то же самое.

~~**~~

— ТЫ ОБЕЩАЛ, ЧТО НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАНЕШЬ БОРОТЬСЯ ЗА МЕНЯ! ТАК БОРИСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! — Луи рычит, а Гарри молча стоит посреди их гостиной, недавно ставшей эпицентром полного разгрома из-за их последней ссоры. Ссоры, которая, по сути, переросла в войну между ними. В этом нет никаких сомнений. Произошли даже некоторые потери со стороны Гарри, однако кровь пролита обоих. На полу разбросаны кусочки стекла, и Гарри мог бы посчитать это красивым зрелищем, ведь со стороны казалось, будто умирающее солнце проникает через окно и отражается багровыми оттенками в каждом остром осколке, но он думает иначе. Для него все представляется трагичным, потому что стекла, что валяются повсюду, — останки бывшей рамки от картины, которую они повесили, когда начали жить вместе. Их совместные фотографии были расставлены по всей их квартире. Счастливые фотографии. Фотографии, где Гарри и Луи улыбались. Где огоньки в их глазах сияли не по причине принятых наркотиков или выпитого алкоголя. Фотографии, где Луи обещал Гарри вечность («Я буду любить тебя до скончания веков, Хаз.») , а Гарри в свою очередь — бесконечность, умноженную на вечность. («Я никогда не перестану бороться за тебя, Лу. Даже если ты возненавидишь меня, я все равно ни за что не сдамся.») Но теперь все эти снимки повсюду валялись у их ног. Истерзанные, разорванные на куски, как и их сердца, улыбки и любовь. Находясь среди всего этого хаоса, Гарри выглядит таким слабым, потерянным. И Луи думает, всего лишь на мгновение, что вот таким же его мальчик был, когда они впервые поехали на море. Когда Гарри ночью стоял на берегу океана и бормотал соленому морскому бризу, что он никогда не чувствовал себя настолько маленьким. Сердце Луи камнем падает вниз. — Гарри- — Нет. Его сердце перестает биться совсем. Оно перестает отбивать ритм, потому что Гарри убегает. Быстро поднимается по лестнице в их комнату, где в суматохе бегает из угла в угол, бросает в разные стороны одежду, и, когда чемодан собран, он готов уйти. Томлинсон слепо хватается за джемпер Гарри. Слова настолько быстро вылетают из его губ, что ему даже самому сложно понять сказанное. Он скорее говорит набор слов из «нет», «пожалуйста, останься», «ты обещал», «пожалуйста», «я люблю тебя», чем осмысленные, разумные предложения. Гарри замирает, когда слышит признание в любви. Его спина напрягается, но рука все еще находится на дверной ручке. — Нет, ты не любишь, Луи. Мы оба знаем, что я всегда любил тебя больше, — еле слышно произносит Гарри; его голос срывается. Стайлс поворачивает ручку, и дверь с треском захлопывается за его спиной. Сердце Луи не бьется снова.

~~**~~

— Прости меня. Гарри даже не поднимает голову. Его взгляд устремлен на диван, на котором он сидит, и все, что он видит, — это темнота. Свет от телевизора отражается на его бледном лице, придавая ему болезненное состояние. Луи в течение нескольких дней пытался получить ответ от Гарри. Ответ, содержащий нечто большее, чем просто «я в порядке» или «не волнуйся, Луи».

(Боже, Гарри… просто люби меня. Любименялюбименялюбименялюбименялюбименя.)

Луи никогда не был мастером в выражении своих чувств в словах. Это всегда была сильная сторона Гарри. Но Луи пытается. Так чертовски сильно пытается. И он будет продолжать говорить до тех пор, пока его чертово горло не начнет саднить и кровоточить, пока голосовые связки не перестанут работать, пока во рту не пересохнет. — Ты знал, что раньше я слышал шепоты? Они доносились из шкафа. Ночью они шептали мне многое, Хазза. Ты знал? — слова канут в пустоту, которая окружает Гарри. Голубые глаза старательно пытаются разглядеть лицо кудрявого, чтобы уловить хоть какую-нибудь реакцию на попытки Томлинсона завязать разговор. Но Гарри лишь неизменно следит за движущимися картинками на экране телевизора. — Я все еще слышу их иногда. И порой у них твой голос, — Луи отводит взгляд в сторону. Пальцы его рук до посинения впиваются в бедра. Он мечется между тем, чтобы продолжить разговор и промолчать. Повлияют ли его слова на Гарри?

(Но он должен знать. Должен. Просто обязан. Скажи ему, скажи ему, скажи ему.)

Он продолжает, но теперь шепотом. — Они говорят мне всякие вещи, Гарри. Например, то, что я никогда не буду достаточно хорош для тебя. Или же что ты никогда по-настоящему не любил меня. Они шепчут мне, что есть причина, почему я должен быть пьяным, признаваясь тебе в любви. Твердят, что это вовсе не удивительно, почему ты бросаешь меня. Говорят, ты покинешь меня снова. Они знают, что я люблю тебя, в то время как ты думаешь иначе. Луи наполняет чувство ненависти к себе, когда его голос ломается на последнем слове. Он не должен быть такой тряпкой. Ему требовалось извиниться, а не рассказывать блядскую слезливую историю. Гарри на несколько секунд задерживает взгляд на Томлинсоне, но тот не замечает этого, потому что слова вдруг вылетают из его рта непрошеным потоком. Луи поднимается и поворачивается спиной к Гарри, потому что смотреть на него — это слишком. Быть рядом с Гарри — это уже чересчур много. Стайлс сам по себе — одно большое 'слишком'. — Мне так жаль, Гарри. Ты даже, блять, понятия не имеешь, как сильно... Я просто... Сука. Я люблю тебя! Так сильно люблю. Ты хоть понимаешь это? Я умру, если ты не любишь меня, Гарри. Я бы предпочел умереть, нежели жить без тебя. Я бы лучше прошелся по самому краю утеса. Гарри, ты просто… Гарри, скажи мне, почему так сложно любить? Знаешь, ты будто блядская болезнь, вирус, атаковавший меня. Ты течешь по моим венам, ты проник в … да ты проник везде. Ты льешься по сосудам, ты в моих легких, и я не могу дышать, если тебя нет рядом. Ты в моей голове, внутри моей грудной клетки. Ты располагаешься прямо там — под сердцем. И похуй, если ты не чувствуешь то же, что и я. Это то, чего ты хотел, Гарри? Мое сердце? Так бери! Возьми этот бесполезный орган, потому что мне он не нужен. Мне он… мне он не нужен без тебя, понимаешь? Просто… И Луи не выдерживает. Он не в силах подавить всхлипы, вырывающиеся из его груди. Он прижимает руку к холодному окну и опирается лбом о стекло. Он даже не удивится, если окажется, что он холоднее, чем оконное стекло. Он чувствует это. Чувствует, как что-то ледяное расползается по его жилам. Как это «что-то» оседает холодной пылью в его желудке так же, как и  (не) любовь Гарри поселяется в его сердце, становясь непомерным грузом. Как будто он тонет в ледяной воде, в которую прыгнул вместе с Гарри. — Черт, Гарри, прости меня. Прости. Я люблю тебя. Прости меня. Прости, что я тебя люблю. Но на самом деле Луи не жаль за это. Ему вовсе не жаль за то, что он любит Гарри, потому что Гарри — это лучшее, что произошло с ним в его жизни. Теплые руки обвивают его вокруг талии, а губы нежно прижимаются к шее. — Лу. Лу, ты же знаешь. Ты знаешь, это всегда был ты. Это всегда будешь только ты. И Луи знает. Он знает, что он прощен. Сердце Томлинсона вновь начинает биться, а сердце Гарри — восстанавливаться и играть в одном темпе с сердечными струнами своего парня.

(Ялюблютебяялюблютебяялюблютебяялюблютебя. Я тоже тебя люблю.)