hush

Когда Аято улыбается, Тоуке снятся кошмары. Потому что когда Аято улыбается, он становится грёбаным инкубом. Потому что когда Аято улыбается, он больше похож на маньяка. Потому что когда Аято улыбается — это ничего хорошего. Аято улыбается очень часто. Аято имеет с десяток улыбок. Нахальная «даже не думай подходить ко мне». Обольстительная «привет, как дела, милашка?» Услужливая «конечно, как скажете, Нишино-сенсей». Издевательская «ты что тут забыл, малец?» И особая «эй, глупая сестрица». Тоука пересчитывала несколько раз, но в списке ни разу не мелькало короткое слово «искренняя». Аято может скалиться, криво усмехаться, ухмыляться, цокать языком, сжимать губы в тонкую линию, издевательски хохотать, кривить губы в отвращении, но никогда его улыбка не бывает настоящей. Тоука же не умеет улыбаться в принципе. — Тебя научить, как это делается, глупая сестрица? — насмехается Аято, подкидывая в руке яблоко. Тоука молчит и смотрит в небо. Облака похожи на мысли: текут плавно, неспешно; иногда подгоняются ветром, как каким-нибудь неожиданным событием; иногда смешиваются, тонут друг в друге, и тогда у людей рождаются идеи, они приходят к пониманию, складывают все кусочки мозаики воедино; иногда растворяются, как ненужные фразы или несказанные слова. Тоука любит проецировать небо на свою жизнь: оно так же молчаливо и отстранённо, и ему и дела нет до снующих внизу людей, которые вечно торопятся, спешат, ссорятся и столько слов тратят впустую. Аято никуда не торопится и не спешит, и даже когда говорит, каждое его слово режет людей словно раскалённый нож. Аято просто не умеет по-другому — всё, что он скажет, всегда неизменно точно. И столь же лживо, сколь его улыбка. — Твою мать, — выдыхает он сквозь зубы, когда пронзительно верещит звонок, достающий даже до этого, заброшенного крыла школы. Рюкзак, когда Аято отстраняется от стены, жалобно сползает на пол и шлёпается с приглушённым хлопком: Аято учебники не носит, так что и греметь там нечему. Ветер вплетается в листву и перебирает едва раскрывшиеся листья, создавая похожее на змеиное шипение шуршание. Все деревья дрожат, и листва на солнце будто переливается. Тоука закрывает глаза. Она ненавидит эту школу. Здесь слишком шумно.

***

Аято прекрасно знает, кажется, обо всём. Он знает, кого из школы скоро исключат, как сильно сестра не любит шум, какой эффект производят его кривые ухмылки и какого цвета бельё сегодня на Хаиру Ихей. А также знает, что Тоука точно видела его выходящим из кладовки следом за растрёпанной Ихей. Видела, прикрыла глаза, едва слышно фыркнула и скрестила руки на груди — эта защитная реакция сестры Аято всегда забавляла. — Ого, — свистит Нагачика, тоже созерцая эту картину. — А ты не слишком молодой? Улыбка из разряда угрожающих «попридержи язык», и Хидейоши замолкает. Аято поправляет галстук и закатывает рукава, а потом ухмыляется проходящей мимо Камиширо. Аято небрежным жестом смахивает со лба мешающие пряди и бросает быстрый взгляд на сестру: она сидит на подоконнике, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрит в окно. Ускользнуть не удастся — у входа в школу стоит группа учителей и что-то активно обсуждает, поэтому Тоуке приходится довольствоваться малым. Сейчас Аято больше всего хочется прижать её к этому самому окну, да так, чтобы стекло впилось в нежную белую кожу, и сжать пальцы на горле, почувствовать ток крови под своей ладонью, смотреть, как Тоука мечется и задыхается, не в силах вымолвить ни слова, а затем приблизиться и прошептать в самые губы: «Ты же не любишь говорить, да, сестрица?», но Аято просто щурится и вдруг смеётся от своих же мыслей. Каждый сходит с ума по-разному. Тоука смотрит на него и по-кошачьи шипит, отворачивается к окну и прислоняется к нему лбом. Как же Аято чертовски самоуверен. Тоука и вправду ненавидит шум. Сотни учеников, снующих по коридорам, их голоса, смешивающиеся в один сплошной гул, топот ног, шуршание сумок и пакетов, трель звонка школьного и мобильных телефонов — всё это словно погружает её в микро-мир, где ток крови кажется грохотом водопада, а биение сердца разрывает барабанные перепонки, и Тоуке хочется закрыть уши руками, сжаться, исчезнуть из этого отвратительного мира. Но она слишком сильная для того, чтобы просто чиркнуть лезвием по венам или выбить табуретку из-под собственных ног, как любят делать одноклассницы, чтобы привлечь к себе побольше внимания. Тоука считает, что эти попытки суицида смехотворны и омерзительны, но, конечно же, оставляет своё мнение при себе. Тоука уверена, что тот, кто хочет сдохнуть, найдёт способ умереть даже в комнате с белыми стенами. В школе стены белые, недавно покрашенные, а на окнах кто-то чёрных маркером нарисовал решётки. Аято смеётся, когда видит это, а Тоука смеяться не умеет. Может, это так не смешно, потому что слишком правда?

***

Когда Тоука заходит в женский туалет и видит там с увлечением целующегося с Ихей Аято, она хочет приложить головы обоих о раковины, на одной из которых Хаиру сидит, и бить так долго, пока не пробьёт там дыру, или, что более вероятно, не снесёт сами раковины. Но вместо этого она сжимает губы в тонкую линию и проходит мимо, заворачивая в кабинку. У Аято слишком чуткий слух, и Тоука стоит, прислонившись к белой перегородке, и даже не дышит, пока не слышит звук закрываемой двери. Только после этого она позволяет себе сползти на пол и шумно выдохнуть, нарушая собственную тишину. — Что-то не так, глупая сестрица? Тоука не вздрагивает, потому что знает, что Аято никуда не уходил — у неё тоже слишком хороший слух. — Иди к чёрту, — за этот месяц произнесено уже пятьдесят три слова — скоро будет лимит. — Ты не ответила. Дверь кабинки, несмотря на задвижку, с треском распахивается, и Аято прислоняется к косяку так спокойно и умиротворённо, будто не он только что вырвал дверь. Улыбка типа «особая». — Ты такой мерзавец... Как тебя девушки выносят? — шестьдесят слов. Тоука прячет лицо в ладонях и притягивает коленки к себе. Плакать? Ещё чего. — Ты сегодня разговорчива. Надо воспользоваться моментом. Аято представляет, как он валит сестру на пол и придавливает собственным телом к холодному кафелю, как Тоука пытается вырваться и скинуть его, но у неё не хватает сил, а он проводит кончиком ножа, который всегда лежит в заднем кармане брюк, по её тонкой шее, очерчивает ключицы, спускается на живот, оставляя прорезанную полосу на белой блузке, которая тут же окрашивается красным, и перехватывает её руки, сжимая их до хруста костей и снова придавливая к полу. А потом наклоняется и в этот раз не говорит ничего. Тоука мечтает только о том, как всадить лезвие, вытащенное из сумки Хойто, Аято поглубже в горло, чтобы даже кончика его не было видно вне плоти брата, вжать так сильно, чтобы Аято задохнулся, захлебнулся собственной кровью, попытался вытащить его, господи, вырвать из себя вместе с мясом, но Тоука бы не позволила ему этого — оттолкнула к раковинам, наблюдая, как он сползает на пол, истекая ярко-алым, и бледнеет прямо на глазах. Аято белый бы пошёл; жаль, что он всегда носит чёрное. — Не дождёшься. Шестьдесят два. Тоука сжимает губы до боли, если такое вообще возможно, прикусывает нижнюю и рывком поднимается. Она людей касаться не любит, но отталкивает Аято и проскальзывает под его рукой, тут же теряясь в толпе учеников. Аято записывает в свою таблицу плюс один.

***

Тоука думает: уходиуходиуходипошёлкчёртуотсюда. Тоука думает и молчит. Облака темнеют на глазах, ветер усиливается, а лезвие она выронила где-то в коридоре, так что сегодня Аято останется жить. Листва шепчет ей что-то, что Тоука никак не может разобрать, и с каждой секундой этот шёпот становится громче, превращаясь в грохот. Начинается гроза, и Тоуке хочется лучше вернуться в шумные коридоры, потому что раскатами по чёрному небу проносится гром. Тело так предательски вздрагивает, а руки непроизвольно тянутся к ушам. Ну как маленькая девочка. Аято прекрасно знает, кажется, обо всём. Аято с удивлением смотрит на ёжащуюся Тоуку, которая пытается то ли свернуться в комок, то ли исчезнуть, но при этом ещё умудряется держать спину мало-мальски прямой, стараясь не потерять себя в этом глупом страхе. Аято понятия не имел, что сестра боится грома. Беззащитная. Аято хмыкает. Потерянная. Аято подходит ближе. Напуганная. Аято опирается о колонну и насмешливо смотрит ей в открытый глаз. — А ты та ещё трусишка, сестрица. — Я не боюсь, — шипит Тоука. Шестьдесят пять. — Конечно, — издевательски соглашается Аято. Он представляет, как нависает над ней сверху, пока она жмётся от ударов грома, как вспышка молнии озаряет её лицо, пока он наклоняется всё ближе, не давая ей никакой возможности сбежать или спрятаться, специально развернув её лицо прямо к неприкрытому крышей небу, чтобы Тоука в полной мере видела, насколько ужасны тёмные небеса и разрезающие их молнии. Он представляет, как Тоука кричит, пытается вырваться, оттолкнуть его, плачет и зовёт маму с папой, лишь бы кто-нибудь спас её от этого чудовища в его собственном лице. Тоука думать не может, потому что гром только усиливается, а занятия давно кончились, и путь из этого крыла теперь только через сад. Она сдохнет лучше, чем выйдет сейчас под открытое небо. — Я слышал, буря на всю ночь. Тоука вздрагивает, слыша его непривычно вкрадчивый голос среди завываний ветра. — И дома меня сегодня не будет, — продолжает Аято, приближаясь. — Катись, — шипит она едва слышно сквозь сжатые зубы, которые, если расслабиться, от холода начнут мелко стучать. — Пока, глупая сестрица. Тоука разрывается между желанием побежать за ним, чтобы попросить довести её до дома, и остаться здесь хоть на десять ночей, потому что невелика потеря, ей завтра всё равно сюда идти. А потом она вспоминает, что начинаются праздники и целую неделю в школе никого не будет. Аято растворяется в вечерних сумерках. Тоуку бьёт мелкая дрожь и ноги немеют, но она не расцепляет рук, обхвативших колени, чтобы спуститься вниз, пройтись и хоть как-то согреться. Когда часы где-то вдалеке бьют полночь, Аято мягко подхватывает уснувшую Тоуку на руки и несёт её сквозь накрапывающий дождь, в который превратилось временное ненастье. — Глупая, — шипит он, недовольный тем, что пришлось тащиться сюда глубокой ночью, и прикрывает её пиджаком от холодных капель.

***

Тоука понимает, что Аято солгал, когда следующим утром на небе снова светит солнце, а самого Аято нигде нет. Не является он и на следующий день, и через два, и Тоука благодарит всех богов за временную передышку, пряча глубоко внутри мысли о том, куда этот идиот мог пропасть, потому что ему хватит способностей и наглости влезть в серьёзные передряги. Мысли о том, что он ночует у своих пассий, тоже имеют место быть, но Тоука стремится брать пример с безоблачного неба и расчистить от них свою голову. Аято является ровно через неделю и прямо в школу, даже не взяв с собой рюкзака. Он выходит из машины Ихей, совершенно не заботясь о том, что подумают люди, ослабляет галстук и заходит в школу, одаривая сестру снисходительным взглядом. Два урока могут быть очень познавательными, если это время не учиться. Аято многое узнаёт: в школе новенький, Хойто рассталась с Утой, — Аято это и так не смущало, — а этот самый новенький пытался заговорить с Тоукой. На губах улыбка номер три и лукавая благодарность за извещение, а в голове всё залито красным. У него на шее — наушники, на руках — куча верёвок, а на губах — хищный оскал, потому что этот Канеки Кен снова направляется к сестре с наивной улыбкой. Аято просто появляется рядом, хватает сестру за плечи и разворачивает к себе. Такблизкогосподитакблизкопустьоназадыхается. Тоука задыхается, когда доступ кислорода в лёгкие внезапно прекращается, а кости до хруста прожигает острая боль — Аято не знал, насколько собственник. Кен замирает с открытым, но не сказавшим ни слова ртом, и Тоука от него не отстаёт — теряется, сидит ровно и неподвижно, ожидая, когда это закончится и у неё будет возможность понять произошедшее. Аято целую неделю не был в городе, разрешая собственные проблемы, и он чертовски хочет пойти дальше, потому что ему абсолютно плевать, кто под ним сейчас, но звенит звонок, а столпившиеся вокруг ученики, давно оттеснившие Кена, шепчутся и восторженно смотрят на шоу. Тоука задыхается, Аято тоже, и он прекрасно знает, как сестра будет проклинать его не за поцелуй, а за прикованное к ней внимание, поэтому он отстраняется с довольной усмешкой «привет, как дела, милашка?». В данном случае «привет» скорее «пока», и Аято исчезает в почтительно расступившейся толпе, а Тоука загипнотизированно смотрит на безоблачное небо. — Чёртов Аято! Ненавижу! Ненавижу! Сдохни! Сволочь! — Тоука давно уже превысила лимит на слова. Тоука бьёт стену, нещадно впечатывая в неё кулаки и разрывая тонкую кожу крошащимся камнем, бьёт и шипит себе под нос, пропитывая каждое слово ядом, иногда срываясь на крик; поворачивается, подпирает стену спиной и продолжает биться в неё затылком. — Сдохни-сдохни-сдохни! — звучит как мантра. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — Тоука начинает в это верить. Каждый сходит с ума по-разному. Сумасшествие Тоуки точно подведёт её к краю.

***

Аято говорит, только бы задеть её снова. Аято говорит, только бы увидеть огонь эмоций в её глазах. Аято говоритговоритговоритговоритговоритговорит. У Тоуки в голове — голос Аято. У Тоуки в голове — раскаты грома. У Тоуки в голове только заткнисьзаткнисьзаткнисьумоляюпростозаткнись, и ей хочется кричать, вопреки себе. — У Хаиру есть пара билетов на грядущий концерт, она просила позвать тебя, — Аято едва удерживается от смеха, видя, как сестра готова свернуть ему шею голыми руками. — Ещё эта девчонка, Йорико, искала тебя, хотела поговорить, — слово «говорить» действует на Тоуку как нажатие на курок. — Умолкни, — шипит Тоука, скребя пальцами по камню. — Умолкни, чёртов Аято. Аято хмыкает так осмысленно, словно только что пришёл к пониманию всех тайн вселенной. Он хмыкает и надевает на голову наушники. Тоуке бы хотелось, чтобы он ушёл, но и так сойдёт, и она уже готова вздохнуть от облегчения, но из наушников слышится тяжёлый грохот барабанов и бас-гитары, и Тоука хочет выть, сорвать с него эти чёртовы наушники, втоптать их в землю и разбить на мелкие щепки. Аято качает головой в такт музыке и ухмыляется чересчур довольно. Тоука не уходит только из принципа, до скрежета сжимая зубы и до боли — кулаки. — У этой группы отличные песни, не так ли? — Аято лениво приоткрывает один глаз и косится в сторону сестры. Заткнисьзаткнисьзаткнисьвыключичёртовумузыку. — Я не слышу, — Тоука равнодушно смотрит на деревья. — О, вот как. Аято включает максимальную громкость. Тоука мысленно впечатывает его, а заодно и себя, в каменную стену лицом. Порыв ветра сносит ей чёлку, юбку и чуть ли не её саму, но Тоука в последний момент хватается руками за подоконник. Разворачиваясь в углу школы, он отзывается низким эхом, и Тоуку инстинктивно пробирает дрожь; она до боли сжимает пальцы и колени, будто изнасиловать пытаются. Аято откровенно смеётся и стаскивает с себя наушники: это даже интереснее, чем бесить сестру музыкой. В глазах Тоуки смешиваются презрение и животный страх, но она держит спину прямой и отталкивает Аято с прохода, возвращаясь в школу — на улице становится холодно без куртки. Аято мельком слышал, что сестра сблизилась с Йорико — девчонкой из своего класса. Кажется, Косака даже бывала у них раз дома, что Аято, к счастью, пропустил. Ему нет дела до того, с кем сестра водится, если это, конечно, не парни, хотя, чего скрывать, ему было бы гораздо удобней, будь то Ихей или та же Хойто. Одно ему совершенно не нравится: Тоука, щурясь, смотрит на Йорико, и уголки её губ, кажется, приподнимаются вверх в попытке улыбнуться. Аято в бешенстве. Только он должен учить её улыбаться. Только он должен видеть её улыбку. Только он должен быть первым. Первым во всём. А потом Тоука называет её подругой.

***

Люди любят шутить, что понедельник — день тяжёлый. В понедельник начинается рабочая неделя, в понедельник надо сдавать отчёты, в понедельник снова погружаешься в шум этой жизни. В понедельник на Тоуку обрушивается новость, что Йорико сбила машина. В понедельник Тоука шепчет что-то в полубреду, губы её дрожат, она отталкивает директора, закрывает уши руками, срывается, кричит до хрипа, держится за живот, словно её ударили под дых, сгибается, почти падает и, господи, впервые желает по-настоящему исчезнуть из этого чёртова мира. Аято ещё пару часов не знает, что произошло, пока до него не доползают слухи об истерике сестры; говорят, кто-то видел, как она убежала домой, даже не взяв с собой портфель, — Аято не верит в эту бессмыслицу. А затем он слышит, что умерла Йорико. Аято пожимает плечами: какое ему дело до какой-то девчонки; а потом он вспоминает. Йорико Косака — первая и единственная подруга Тоуки. Йорико Косака — первая и единственная мёртвая подруга Тоуки. Аято посылает липнущую к нему Ихей на хер, расталкивает учеников и почти на одном дыхании бежит до дома. Чтоснейчтоснейчтоснейчтоэтадураможетссобойсделать. Аято врывается в дом, распахивая дверь, не думая её закрывать, мечется по комнатам и готовится снести и дверь в комнату сестры, но она оказывается не заперта. Аято замирает на пороге. Тоука, я-сильная-и-никогда-не-сгибаю-спину, Тоука, плевать-я-хотела-на-людей-такие-никчёмные-создания, стоит в углу комнаты, оперевшись о стену спиной, закрыв глаза руками, всхлипывая и всеми силами пытаясь не дать рыданиям выйти наружу. Плечи её сотрясает мелкая дрожь, руки напряжены до предела, согнутые коленки дрожат, грудная клетка то и дело подпрыгивает — такой жалкой и разбитой Аято не видел её ещё никогда. — Тоу... Тоука поднимает на него глаза, и плотину прорывает: из глаз брызжут слёзы, она кричит, воет, цепляется за его плечи, когда он подхватывает её, не давая полностью осесть на пол, и она повисает поперёк его руки. Аято надо много что ей сказать, но он молчит. Потому что сейчас Тоука как никто другой нуждается в тишине. Она задыхается в своих слезах, размазывая влагу по лицу, путая волосы, пытаясь причинить себе любую возможную физическую боль: ударить ногой стену, врезать кулаком по полу, найти доступный осколок или камень, и Аято приходится сковать её в любых движениях, повалив на кровать и прижав собственным весом к одеялу. Сколько раз он мечтал об этом, чтобы провести ножом по её горлу или задушить своими руками, но сейчас и мысли такой нет — Аято кричит что-то, что Тоука не слышит, и просит, чтобы она пришла в себя. Тоука мотает головой, до крови прокусывает губу, но даже не замечает этого, пытается скинуть его, ударить, но не получается: Аято сильнее. — Тоука, дыши! Ну же, идиотка, да успокойся ты! Рыдания сходят на нет спустя час — Аято вымотался и проклинает весь мир. Тоука несколько секунд лежит, глядя в потолок, а затем отталкивает его и идёт в ванную. Оставшийся вечер Аято её не видит, но подозревает, что сестра заперлась на чердаке и, что вероятно, там заснула. Следующий день встречает его словами: — Доброе утро, чёртов Аято.

***

— Какого хера? — Аято хрипит, чувствуя чужие горячие пальцы и холодную сталь на своём горле. — Как спалось? — Тоука сидит на нём и сильнее нажимает на нож, вдавливая его в бледную кожу. Аято шипит. — Прекрасно, — свой собственный нож он узнаёт из тысячи. — Если скажешь кому-то хоть слово о том, что произошло, — ты труп, — Тоука явно не шутит, а в глазах её горит маниакальный огонь. Аято, кажется, мечтал о чём-то подобном. — И кому же я скажу? — он ухмыляется. — Ихей, к примеру. Хойто. Камиширо. Мне продолжить? — Тоука откидывается назад и улыбается — точь-в-точь Аято, душащий её в своих мечтах. Он смотрит на неё и не знает, щуриться ли или широко распахивать глаза. Такая Тоука просто восхитительна, и Аято не может это не признать. Великолепна. Безупречна. Идеальна. Господи, Аято за одно мгновение, как мальчишка, влюбляется в сестру, держащую у его горла его же нож. Он хочет прямо сейчас завалить её на кровать, прижать всем своим весом и грубо взять — хочет она того или нет. И пусть Тоука бьёт его, пусть вырывается, шипит, режет этим треклятым лезвием. Пусть. Аято хочет. Аято просыпается.

***

— У вас всё в порядке? — Нагачика подлетает к ним на первой перемене, когда Тоука сидит на подоконнике, а Аято молча стоит рядом, нацепив наушники и поставив громкость на максимум — в таком гаме Тоука мало что услышит. — Как обычно, — Аято хочет побыстрее от него избавиться, потому что этот мальчишка бесит его до желания убивать. Нагачика совершенно не умеет чувствовать людей и слепо верит этим словам: начинает травить бессмысленные шутки и рассказывать последние новости. Тоука молча поджимает губы и прячется за чёлкой. Хиде смеётся слишком громко, и Аято хочется разбить ему нос. — Замолкни, Нагачика, — шипит он. Слишком тихо, чтобы быть услышанным. Слишком громко, чтобы не услышала сестра. В коридорах стоит такой шум, что Тоука морщится и закрывает уши руками. Замолчитепожалуйстазамолчите. Когда Аято тянется к её рукам, она думает, что этот кошмар для её барабанных перепонок продолжится, но его ладони ложатся поверх её, перекрывая весь гул, и становится ещё лучше. Тоука смотрит из-под чёлки широко распахнутыми глазами: Аято отвернулся в сторону и всем своим видом выражает недовольство. Тоука впервые очень хочет улыбнуться, но не знает как. Тоука слабо улыбается, и Аято понимает, что эта улыбка — ему. Моямоямоямоямоямоямоямоямоямоямоя. Тоукатоукатоукатоукатоукатоукатоука. Аято скалится в ответ и шипит. Слабая. Со звонком он отнимает ладони от её рук и исчезает в пустом коридоре. Тоука откидывается назад и наслаждается такой кратковременной тишиной. К чёрту занятия. Когда Аято вваливается в туалет, в его мыслях стучит только «завладетьзавладетьзавладетьзавладеть». В его мыслях только «сделать своей», а ладони горят. В его мыслях — там чёрт ногу сломит, потому что Аято уже давно овладело сумасшествие крайне тяжёлой степени, которое берёт подпитку лишь от одного человека. — Ты будешь принадлежать только мне, — на выдохе шепчет Аято, мерно долбясь затылком в белую стену. И в тишине коридоров Тоука слышит это особенно чётко.

***

— Пошёл к чёрту, — шипит Тоука, когда чужие ладони ложатся по обе стороны от её головы. — Dolce, — вторит ей Цукияма, игнорируя ещё не-сопротивление. Тоука ждёт, пока не станет слишком поздно. — Вы восхитительны, госпожа Киришима. — Мерзкий червь, — если бы словами можно было убить, от Шуу не осталось бы и лужи — столько яда сквозит в этой фразе. Тоука жжёт глазами и режет без ножа, но Цукияму это не волнует, и его руки перемещаются на подмятое под себя тело, заключая её в цепкий капкан. — Необузданная страсть... превосходно! — Шуу произносит ещё несколько слов на другом языке, но Тоука даже не думает вслушиваться: бьёт промеж ног и делает подсечку, заставая недо-насильника врасплох. — Я же сказала, чтобы шёл к чёрту, — её голос подобен змеиному, и она с силой выкручивает ему руку, заставляя коротко вскрикнуть и тут же расплыться в довольной улыбке. — Грёбаный мазохист. Тоука поднимает взгляд и видит Аято — он стоит в конце коридора, не отрывает глаз от лежащего Шуу и до побеления сжимает кулаки. А во взгляде светится «она только моя». Тоука не ждёт разборок — плечом отталкивает брата и бежит в заброшенное крыло, всхлипывая, но не плача. Грёбаный мир. Грёбаные люди. Грёбаный Аято. — Сестрица-а-а, — его голос разносится на весь коридор. — Только не говори, что у тебя моральная травма. — У тебя будет травма, — шипит Тоука, вцепляясь пальцами в юбку. — Я весь твой, — Аято появляется напротив, хмыкает и складывает руки на груди. Тоука не медлит: вскакивает, со всей силой впечатывает его в стену и прижимает горло локтем. И шепчет: горячо, ядовито, в самые губы. — Где тебя носило, мудак? Сначала ведёшь себя как грёбаный герой, а потом исчезаешь на целый день? — она давит сильнее, и из горла брата невольно вырывается тихий смешок-хрип. Ещё один чёртов мазохист. — Ты, ты... идиот! Ненавижу! Сдохни побыстрее в какой-нибудь подворотне! Когда Тоука кричит на него — это кажется Аято таким донельзя неправильным, будто весь мир встаёт с ног на голову. И он целует сестру только для того, чтобы снова вернуть эту нужную тишину. И Тоука не сопротивляется. И Аято не хочет идти дальше. Просто целует. — Ненавижу. — Взаимно, сестрица. Тоука вцепляется в его пиджак и безвольно склоняет голову к груди. Аято ухмыляется и очищает список до единственного пункта с именем сестры. Потому что «ненавижу» равно «я хочу тебя». Когда Аято улыбается, Тоука не спит.