Жить не страшно. Страшно не жить.

      - Уйду.       - Куда?       - Неважно.       - Как так?       - Просто встану, соберу вещи и уйду. В любое место.       Девушка с соломенными волосами испуганно подпрыгнула, когда её подруга резко поднялась с кровати, будто бы боясь, что та и впрямь вылетит прочь из комнаты, окрылённая своей идеей.       Она вся была будто из соломы. Нет, чрезмерным исхуданием не страдала, и жёлтым оттенком лица похвастаться не могла. Просто… было что-то в её позе, в том, как цепко она держалась за подлокотники удобного кресла. Будто любой порыв ветра мог сдуть её прочь, точно соломинку. Вид она имела весьма хрупкий, хотя телосложение её было довольно плотным. Такую можно было бы назвать крепышом, если б не робость, некая неуверенность во взгляде и осанке.       Задень – и оставишь на ней трещину. Как фарфоровая кукла, что выглядит весьма прочной и твёрдой, но всё равно очевидно, что на деле она ломается от малейшего удара.       - Глупости говоришь, - спокойно произнесла она, увидав, что подруга не кинулась к дверям, а лишь пересела на широкий подоконник, попутно скинув с него несколько тетрадей прямо на вздутый местами линолеумный пол.       - Что помешает?       - Некуда идти.       - Как некуда? Север, юг, запад, восток, юго-запад, северо-восток… - принялась загибать пальцы рыжая девушка на подоконнике.       - Нельзя просто пойти на север или юг.       - Почему нельзя?       - Никуда ты не дойдёшь.       - Как же это? Если идёшь, обязательно куда-нибудь, да придёшь.       - До окраины города, где завод стоит. Далеко же ты уйдёшь.       - И не завод там, а очень красивая дорога. Вечером, когда темно и горят фонари, кажется, будто она ведёт в неизведанное.       - Любишь ты по ночам шастать.       - Так ведь по ночам самая жизнь. Только и гулять в это время.       Соломенная хмыкнула, язык у неё так и чесался сказать пару слов о том, что за жизнь обитает на улицах по ночам. Но никакие разговоры об опасности в лице, как минимум, группы гопников, не проняли бы Рыжую. Это уже проходилось не раз и не два в их долгих разговорах, всегда в этой комнате, где лампа старой люстры едва слышно жужжит, часы на стене давно уж не ходят, а неровный пол скрипит при каждом шаге. Единственным, что оставалось в относительно хорошем состоянии, было бордовое плюшевое кресло, резким контрастом выделяясь на фоне убранства комнаты.       Соломенная всегда сидела в нём, закинув ногу за ногу, обозревая тесную комнатушку, через тонкие стены которой было слышно, как гремит на кухне кастрюлями мать подруги. Обои давно не переклеивали, а стоило бы – кое-где содранные, кое-где изрисованные, они напоминали некрасивые граффити, сделанные хулиганами на стенах подворотни. Чёрным маркером тут и там прыгали в глаза строчки – отрывочные фразы, рифмованные строфы разной степени бездарности, короткие смешные шутки, над которыми они так любили смеяться в детстве… как же давно это было.       - Не можешь ты уйти далеко на своих двоих. Просто не можешь. Физически.       - Не смогу – так поеду.       - Куда? – спросила Соломенная, хотя ответ был очевиден.       - Неважно.       - На чём ты поедешь?       - Автобусы, поезда, теплоходы, самолёты, попутки… - опять начала загибать пальцы Рыжая. Ногти на пальцах были порядком обкусаны – она грызла их, когда думала о чём-то.       - Ты же не можешь просто сесть на случайный поезд и поехать?       - Почему на случайный? Просто на тот, на который захочу.       - И куда ты хочешь?       - Не знаю. Мир посмотреть.       - Так приезжай как турист, смотри.       - Не-а. Скучно.       Опять по новой. Скучно. Рыжей многое казалось скучным. Убирать в комнате было скучно, шоппинг, ходить на учёбу, играть в командные игры… отчего-то такие разные и не связанные друг с другом вещи казались ей крайне скучными.       «Всё так аккуратно разложено, по полочкам, что аж зубы сводит от скуки. Всегда всё на одном и том же месте»       «Все эти магазины, полные одежды и обычных вещей дико скучные. Вот если там что-то интересное есть, это сразу видно, у меня глаз на такое намётан. А куча одинаковых кофт одного и того же размера… в глазах от них рябит»       «Каждый раз в одни и те же места, сидеть часами на стуле и учиться повторять десятки раз изменённые прописные истины за другими людьми. Самообучение в разы интересней»       «Куча народа носится за мячом, сталкиваясь лбами, мне не нравитcя даже наблюдать это. Игра в паре ещё никуда ни шло, но все эти ваши команды пусть бегают по полю без меня»       «Всё это глупо? Ну и пусть. Зато моё, собственное. Мои ошибки, мои заблуждения»       У неё на всё был ответ. Она могла выдать его не сразу, нахмурившись, думать над вопросом, каким бы небрежным и неважным он ни казался, а потом выдать ответ, будто выудив его из своего мозга. Если б мозг человека был чердаком, полным вещей-мыслей, в её голове наверняка творился бы тот же бардак, что и в комнате, и оттого ей требовалось время, чтобы откопать нужные. Надо сказать, в таком хаосе у неё получалось это довольно быстро.       Соломенная вновь и вновь окидывала взглядом комнату. Кровать опять стояла у стены, на ней прибавилось смятых бумаг, горы книг и тетрадей свободно мигрировали по углам, и каждый раз тут нечто менялось. Даже полки, и те кочевали с одного гвоздя на другой, а иногда и вовсе стояли на полу. Как ни странно, шкаф для одежды был пуст, всё его содержимое висело на спинках стула и кровати, вдоль стен на всё тех же многочисленных гвоздях, что вбивались каждый раз, когда Рыжей хотелось переменить обстановку.       Сама она никогда не менялась – всё та же быстрая, как метеор, говорливая, с буйными огненно-рыжими кудрями, вечно лезущими в лицо. Одна и та же старая и удобная одежда, всё те же полюбившиеся чем-то побрякушки на запястьях. Только выражение её лица менялось – то она ходила задумчивой, то веселилась от души, а иногда затихала с тоскливым видом, глядя в окно взглядом пойманного в клетку зверька. И все эти изменения могли произойти за какой-то час, а могли держаться весь день. Эмоции то сменяли друг друга, будто картинки калейдоскопа, то овладевали её душой, на долгое время погружая подругу в радость или же в уныние.       - Ты границу не пересечёшь. Визы-то нет.       - Сделаю.       - А деньги?       - Пойду, наймусь куда-нибудь. Стипендию потрачу…       - …У родителей попросишь? Займёшь? – насмешливо начала подражать подруге Соломенная, картинно загибая пальцы. Но Рыжая поморщилась и помотала головой:       - Не люблю брать взаймы. Все долги тянут на дно. И даром получать тоже не желаю – не хочу быть перед кем-то в долгу, пусть и символическом.       - Это глупо.       - Пускай. Зато для меня верно.       - Не понимаю.       - И не надо.       - Но сейчас ты денег не найдёшь. Прямо сейчас.       - Ну и пусть. Впереди вся жизнь. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц, два, три… кто ищет, тот всегда найдёт.       - И чего тебе тут не живётся?       - Не живётся, и всё. Нельзя жить, цепляясь к одному месту, как растение. Разве я растение, чтобы корни пускать?       - Другие же пускают. И живут.       - Да не живут они. Разве это жизнь? Движение – жизнь, а они замерли на месте, схватившись за то, что кажется им достойной опорой, и боятся шагнуть в сторону.       Повисла пауза.       - Ладно, сделаешь ты визу. Куда пойдёшь? Где будешь жить?       - Найду кого-нибудь. Вон, нашла же того парня в интернете…       - В интернете… - закатила глаза Соломенная. – Помнишь, что я говорила про интернет-друзей?       - Я уверена, что он настоящий… почти уверена, - улыбнулась Рыжая. – А если и нет, что с того? Найду хостел, или поищу людей, сдающих недорого квартиры.       - Или на улице будешь ночевать.       - Или так. Пока не холодно, можно потерпеть.       - Уехать неведомо куда, чтобы стать бомжом. Отличный план.       - Да разве ж в крыше счастье?       - А ты переночуй на земле, тогда поговори.       - Да, будет плохо. Но не всегда же. Найду что-нибудь. Неужели думаешь, что можно пропасть человеку, который не опускает руки? Это самое главное – продолжать идти вперёд, искать выход, а не сидеть в уголке, оплакивая свою судьбу. Смиришься с неудачами – ты пропал. Так не смиряйся. Упал в воду – учись плавать или тони.       - Что же ты так плавать до сих пор не научилась?       - А я не падала. Зачем падать, если можно не падать?       - Уедешь неведомо куда – точно падёшь ниже некуда.       - Не точно, а возможно. И если возможно, стоит этого избегать, правда? Ведь учиться плавать, пока тонешь – это крайний случай, если избежать беды не удалось. Но забиваться под кровать, как испуганный щенок, из-за одного только возможного риска… вот это глупо. И к тому же невероятно скучно.       - А книги тебе читать не скучно?       - Книги – это как маленькие путешествия. Не то же самое, конечно, но захватывает по-своему.       - А мне вот скучно читать.       - Так не вгоняй себя в скуку. Разве ж тебя к библиотеке цепями приковали?       - Тебя бы цепями приковать, а то убежать норовишь, куда глаза глядят.       - Никто не сковывает человека цепями, кроме него самого. Все наши цепи – у нас в голове.       - Ерунда. Нас многое держит.       - Правда? Что нас держит здесь?       Соломенная запнулась.       - Мы тут живём…       - Существуем мы, а не живём. Ты же чувствуешь, как тоскливо. И душа зовёт в дорогу.       Рыжая внимательно посмотрела на подругу. Соломенная скрестила руки на груди и нахмурилась.       - Это просто осенняя депрессия.       - Не депрессия, и ты это знаешь. День за днём, мы бегаем туда-сюда. Из дома на учёбу, отсидеть положенное время, мучительно глядя на часы. Домой, есть, сделать домашку, спать. И опять по новой. И так раз за разом. А потом мы получим свои хвалёные дипломы, пойдём работать, и то же самое будет повторяться. Только без домашки, и с зарплатой, которой едва хватит на существование.       - Есть множество вариантов. Не факт, что у нас будут маленькие зарплаты.       - Ты говорила. Я помню, - кивнула Рыжая, вспоминая их недавний разговор на тему будущих профессий. Они много говорили, обсуждая, что ждёт их после высшей школы. Ничто из этого Рыжую не устраивало.       - Пойми, любой из этих вариантов накладывает обязательства. А ты знаешь, я не люблю быть кому-то должна. Пусть даже это и профессиональный долг.       - Кем же ты будешь работать с таким дипломом? Нет профессий, не накладывающих на нас ответственности.       - В топку диплом.       Очередная пауза…       - Что, серьёзно?       - В топку диплом, - спокойно повторила Рыжая. – Жалкий документ, указующий мне, кем я могу быть в этой жизни. Зачем он мне?       - Для хорошей работы.       - Хорошую работу можно найти и без диплома. Один только обслуживающий персонал…       - Отличная работа, да… официантки, уборщицы, дворники.       - Я не настолько привередлива. Зачем престиж и социальный статус, если они лишь ограничивают нас, накладывают рамки? Мы идём по дороге жизни, и чем больше обязательств и социальных ролей мы на себя примеряем, тем выше стены по бокам, тем меньше шанс свернуть с пути.       - Можно пойти назад, - Соломенную часто увлекали метафоры подруги, хотя, признаться надо, в них очень легко было запутаться.       - Не люблю оглядываться. Скучно. Я уже видела, что там. Вот вперед и по сторонам смотреть интересней.       - Отличная идея – мыть унитазы в незнакомой стране. Не оглядывайся назад, просто смотри вперёд – там ещё один толчок загадили.       - Не нравится мыть унитазы – не надо. Но столько возможностей: писать книги, танцевать, петь, играть на гитаре, рисовать картины… Каждый выбирает то, к чему лежит душа. То, на что он способен лучше всего, что ему нравится.       - Почему ты не выбрала сразу? Почему пошла на специальность, которая не устраивает?       - Многое не понимала. Сейчас понимаю больше.       - Поздно спохватилась.       - Никогда не поздно. В любой момент можно свернуть с пути.       - Ты же говорила, что у тебя стены по бокам дороги вырастают. Как ты свернёшь?       - Любую стену можно пробить.       - Так и будешь жить, пробивая лбом стены?       - А это единственный способ жить так, как хочется тебе. Жить свободно.       Соломенная открыла рот, чтобы возразить, но тут дверь в комнату открылась.       - Уже десять часов. Родители волноваться не будут? – мать зашла в комнату, вытирая о фартук мокрые руки.       Соломенная поспешно поднялась с кресла, вспомнив о времени. Кинула взгляд на чернильно-чёрное окно, отразившее захламленную комнату и лицо подруги, быстро попрощалась и ушла.       - Так мне попросить папу перетащить его в нашу комнату? – спросила мать, кивая на плюшевое кресло.       - Нет, не стоит.       - Тебе же оно не нравилось.       - Я тут подумала… - Рыжая взглянула на бордовое кресло, больше подходящее для уютной гостиной, чем для её заваленной мусором комнатушки. – Мне оно ещё пригодится. Пусть стоит.

***

      - Я не хочу быть счастливой.       - Не ври мне. И себе тоже.       - Не так выразилась, - поморщилась Рыжая. – Я не хочу быть счастливой всё время.       - А ты и не будешь. Вечного счастья не бывает.       - Знаю, знаю. Но я не хочу быть счастливой слишком часто.       - Звучит так, будто ты очень счастлива в последнее время, и тебя это беспокоит.       - Не смеши меня.       - Ах, да, я и забыл. Ты же у нас страдалица в глубочайшей депрессии.       Друг задорно ухмыльнулся и подобрал под себя ноги. Он обожал это плюшевое кресло, в нём было так удобно сидеть. Ничего такого же комфортного в комнате Рыжей не было – только старая продавленная кровать, деревянный стул и холодный пол.       Сама Рыжая сидела на столе, скинув книги на выцветшее оранжевое покрывало. Скрестив ноги и ссутулив спину, она царапала пальцами трещинку в столешнице.       - Тоскливое настроение тоже может быть полезным, - сообщила она, не поднимая головы.       - Ну конечно. Чтобы больше ценить всё хорошее в нашей жизни.       - Это не главное. Ну, по крайней мере, не для меня.       Рыжая не смотрела на него, и потому не увидела скептически приподнятой брови.       Скепсис часто можно было прочесть на лице этого человека. Даже губы его были сложены так, будто вот-вот изогнутся в презрительной улыбке. Хотя это вовсе не значило, что ко всему он относится свысока или пренебрежительно. Нет, вовсе нет. Скептик в душе был вполне доброжелательным человеком. Просто демонстрировать это он привык только своим друзьям.       - Маленькая эмо-девочка. Страдашки любишь?       - Страдашки – это разнообразие. Всегда весёлым быть скучно. И я не эмо, мне жизнь как-то милее смерти.       - Тут я солидарен.       Не давая тишине повиснуть между ними, Скептик тут же спросил:       - Почему тоскливо на сей раз?       - Да по той же причине. В этом мире творится какая-то хрень.       - С миром что-то не так, да.       - С миром всё в порядке, с людьми что-то не так.       - Ты не любишь людей.       - Не за что мне их любить. Убивают, войны развязывают, плюют на асфальт и друг на друга.       - Ты тоже человек.       - Мне тоже нечем похвастаться.       - Есть чем. Ты умная.       - Я просто люблю поболтать на всемирно волнующие темы. Это не делает меня умной.       - Да, но ты об этом думаешь.       - Ты тоже.       - Вот именно. Не каждый будет об этом задумываться. Тем более так часто, как это делаешь ты, - Рыжая подняла голову, и под её взглядом Скептик добавил: - Ну, или я. Мы с тобой задумываемся о том, о чём другие предпочитают забыть.       - Верно, - кивнула ему Рыжая. – Правильно мыслишь. Мы думаем об этом, это отличает нас от тех, кто слышит в новостях об очередной дикости, вытворяемой людьми, и забывает об этом через минуту. О, где-то далеко человек убил десять соседей. Надо же, кошмар творится в том городе. О, где-то убили целую толпу невинных людей. В этой стране совсем всё плохо. О, уровень бедности где-то стал критически низким. Ну, надо же, хорошо, что такого у нас нет. Понимаешь? У нас такого нет – и хвала богам. Пока тут всё отлично, далёкие жертвы заслужат лишь секунды на осмысление факта их смерти и фальшивого скорбного вздоха. Всё. Больше они ничего не оставили после себя в остальном мире. Просто умерли – и добавили строку в список фактов, которые желательно сразу же забыть. Потому что это грустно, печально, ужасно, неправильно. А значит, думать об этом неприятно.       - Это само собой разумеется! – махнул рукой Скептик. – Люди бессердечные твари, им глубоко плевать на всех, кроме себя.       - Дело не в том, что им плевать. Люди - лицемеры, притворяющиеся, что глубоко сопереживают бедам других, а сами облегченно при этом говорят про себя: с нами того не случилось, и я счастлив от этого факта.       - Что же им, плакать, слыша сводку новостей?       - Нет. Иметь смелость признаться в том, что им на самом деле всё равно.       - А тебе не всё равно?       - Нет.       - С чего ты взяла?       - Потому что я об этом думаю.       - Так не думай.       - Не могу перестать. И не хочу. А ты разве не думаешь?       Скептик кивнул.       - Тебе же это нравится, да? – улыбнулась Рыжая и, получив молчаливое согласие, продолжила: - Мы думаем об этом, и вот оно - наше отличие. Мало таких людей. И их легко отличить.       - Как же? У них через лоб просвечивают крутящиеся в голове шестерёнки?       - Нет. Они очень часто ходят грустные.       - Я же не всегда с тоскливой миной.       - То, что ты этого не показываешь, не значит, что тебе всегда хорошо.       Скептик вновь поднял бровь и скривился, как от лимона. Рыжая передразнила его выражение лица:       - Не ври мне. И себе тоже.       - Ну, да. Я тоже иногда грущу, - Рыжая зыркнула на него, и тот исправился: - Ладно, я часто грущу. Ну и что, всем бывает грустно. Это оттого, что мы слишком много думаем?       - Не только. Это взаимосвязанные вещи.       - Поясни.       - И поясню. Смотри в чём фишка: мне кажется, мы думаем слишком много обо всём дерьме, что творится вокруг нас. Мы замечаем не только все яркие фальшивые блёстки, иллюминацию центра города и красивые вывески. Мы видим и то, что позади всех этих счастливых и довольных людей есть довольно много грязи. Боли. Отчаяния. Мы смотрим на мир ещё и с изнанки. И нам от этого тошно.       - А я о том же…       - Подожди, - подняла ладонь Рыжая. Она свесила ноги с края стола и потянулась, хрустнув позвонками.       - Когда нам тоскливо – не только потому, что мы услышали по телику об очередном массовом убийстве где-то за океаном – просто одиноко, страшно, грустно, мы начинаем думать гораздо больше, чем когда нам хорошо. Счастливые люди живут без забот. А печальные – с грузом собственных размышлений.       - Это ты надумала, когда тебе грустно было?       - Нет, это было в одном мультике… только недавно поняла, насколько это стоящая мысль.       - И ты готова отказаться от счастья, чтобы думать?       Рыжая помедлила, прежде чем кивнуть. На лбу её залегла морщина.       - А ты?       - Навряд ли. Ну, в смысле – я бы не стал отказываться от счастья, мотивируя это тем, что отупею от этого.       - Да ты уже отказываешься – правда, сам не осознаёшь.       Скептик засмеялся.       - Ты не скалься, а подумай. Сколько раз у тебя был шанс завести отношения. Нормальные отношения, о которых многим только мечтать. Или, к примеру, заняться любимым делом, вместо того, чтобы гнить в универе, получая специальность, которая имеет мало общего с твоим увлечением. Что тебя остановило?       Скептик промолчал.       - Я могу быть неправа. Я знаю это. Каждый раз, когда говорю что-то, знаю, что могу оказаться неправа. Но мне кажется, мы сами делаем себя несчастными. Потому что очень счастливая жизнь – слишком… слишком…       - …слишком наивная мечта, чтобы быть правдой.       - В тебе говорит человек, разбивший свои розовые очки, - улыбнулась Рыжая. - На самом-то деле, мы можем жить счастливо. Но именно мы делаем нашу жизнь хуже. Просто, чтобы не потерять способность думать, не забыть об этом, став счастливыми маленькими человечками, получающими от жизни всё, что им надо.       - А ты разве не гонишься за счастьем, пытаясь уехать отсюда?       - Я не ради счастья. Мне тут скучно, я не вижу ничего нового. Для мышления необходима пища в виде информации. А её нужно получать самому. Мотаясь по миру, можно многое увидеть и понять.       - Тебе мало тут всё видеть и знать?       - Мне всегда мало.       - В этом и будет твой смысл жизни? Знать как можно больше, обо всём, понимать, узнавать, думать, снова и снова, до самой смерти?       - Отличный смысл жизни. Чем он хуже других?       - Отсутствием собственно смысла.       - Почему же? В нас ведь есть это – какая-то искорка, постоянная мотивация узнавать что-то новое. Возможно, в этом и есть наша сущность – узнать о мире как можно больше перед смертью?       - Зачем?       - Не знаю… а чем ещё заняться в этом промежутке времени между рождением и смертью?       - Некоторые работают.       - Раньше же не работали и жили прекрасно.       - Детей рожают. Генофонд обновляют.       - Люди прекрасно справятся и без меня. В мире достаточно тех, кто ставит детей превыше себя.       - Не любишь ты детей.       - Не люблю. Маленькие личинки людей. Вырастут и станут гадкими людьми.       - Людей не любишь, но ведь общаешься с ними.       - По отдельности они очень даже хороши. Вместе же они – та ещё дрянь. Как дикое стадо. Вот несколько человечков, вполне адекватных – а соберутся вместе, так превращаются в резко отупевших животных. Безумные поступки, безумные решения.       - Некоторые и в одиночку могут творить беспредел.       - Единичные случаи. Согласись, больше всего бед люди воротят, только собираясь толпами.       - И поэтому ты не любишь толпу, но любишь общаться с людьми.       - Ага. Один человек, возможно, окажется хорошим другом. Но целая толпа людей просто раздавит тебя.       - Тебя послушать, отшельником станешь.       - Может, оно и к лучшему.       - Чтобы все были отшельниками?       - Это самый крайний вариант.       - Отлично. Все сидят в шалашах, ходят в кусты и питаются грибами. Зато вместе не собираются, чертовщину не творят.       - Вот видишь. Всё дело в том, что именно люди выбирают. Блага социума стоят нам человечности. Нашей личности.       Скептик задумался.       - Я за блага, - сказал он. – Я избалованное дитё социума, но мне дороги вкусные продукты и канализация. И отопление. И все остальные дары цивилизации.       - И ты имеешь на это полное право.       - А ты бы смогла отказаться от всего этого? – бровь Скептика вновь взлетела наверх.       - Не знаю. Стоит попробовать.       - А если ошибёшься?       - Значит, ошибусь. Все мы ошибаемся.       - Страшно так жить. Никогда не знаешь, что тебя ждёт.       - Жить не страшно. Страшно не жить, а существовать, как растения в теплице, всегда зная, что нам будет сыто-тепло тут, в застенках, пока не придёт час выкорчевать нас из грядки. И неизвестно, есть ли жизнь за пределами теплицы, что-то ещё кроме простого существования, полного уверенности и предопределённости.       - Трудно говоришь, - улыбнулся Скептик.       - Зато честно.       В кармане Скептика вспыхнул экран телефона, в комнате раздалась тихая мелодия. Перекинувшись парой слов с позвонившим, он поднялся с кресла.       - Мне пора, опять я засиделся. Завтра увидимся.       - Увидимся, - эхом отозвалась Рыжая, вперив взгляд в чернильную темноту за окном.

***

      - Всё ещё хочешь уйти?       - Хочу.       - Всё так же – куда угодно.       - Ага.       - Всё неймётся.       - Точно.       - Душа свободы просит.       - Душа много чего просит. Свободы в том числе.       - Мы и так свободны.       - Нет, пока мы вертимся в колесе, созданном социумом.       - Я знаю, ты не любишь быть со всеми, но куда ты денешься от общества? Станешь отшельником?       - Необязательно сбегать от людей, чтобы избегать социума. Первые – всего лишь такие же, как мы, искалеченные системой души. Второе – машина, из этих душ состоящая. Понимаешь разницу?       - Не совсем, - призналась Соломенная после секундного промедления.       Тихо жужжала лампа, давая тусклый жёлтый свет. За окном сгущались тени, из обычных сумерек перерастая в густой мрак. Рыжая девушка активно жестикулировала, помогая себе мимикой, возбуждённо излагая мысли. Девушка с соломенными волосами сидела, закинув ногу за ногу, в уютном плюшевом кресле, руки её переплелись на груди, а глаза не отрывались от подруги, экзальтированной и захваченной своими идеями.       - Социум – наше общество – есть машина, и люди в ней есть шестерёнки. Но люди ведь разные, да? а шестерёнки должны быть одинаковые. Вот машина с детства и штампует нас под один шаблон, кого-то делая большой шестерёнкой, кого-то маленькой. Калечат нас, мнут, скручивают, чтобы мы подошли механизму. Те, кого сломали, впихивают в социум, и они вертятся, послушные колёсики. Те, кого недоломали – брак, выкидываются прочь либо лежат там, где не смогут помешать работе машины.       - А ты у нас кто – материал, не прошедший обработку.       - А я такая же покалеченная, эдакий бракованный элемент, который вот-вот свалится с пыльной полки и покатится неведомо куда.       - Оно тебе надо?       - Катиться веселей, чем пылиться в уголке.       - А вертеться не судьба?       - Все вертятся. Это скучно. Мне интересно, что ещё можно делать, кроме вращения. Социум-то был не всегда. Люди что-то делали до него.       - Бегали, ели бананы и били друг друга палками по голове.       - Возможно. Если дарвинисты были правы. А если нет – кто знает…       - А что тогда правда? Креационизм? Панспермия?       - Всё одинаково вероятно.       - Так и до саентологии договоримся.       - Шанс, конечно, есть, но маленький. Только не путай теорию и способ заработать деньги на глупейших мира сего.       - Ты ушла в глубокую философию. Как твоё желание бомжевать по всему свету связано с сотворением мира?       - Прямо связано. Я точно ничего не узнаю, сидя здесь и прогибаясь под социальной машиной.       - А оно тебе надо – знать?       - А почему нет? Чем это хуже других целей в жизни?       Соломенная промолчала.       - И ничто не изменит твоей точки зрения? – спросила она.       - Кто знает… - протянула Рыжая, задумчиво глядя, как за окном на землю опускаются вечерние тени.       И почему вечером мысли идут на ум так легко, без усилий? При свете дня легко увидеть новое, а во тьме ночной – понять и осознать? Возможно… Днём ты получаешь пищу для ночных размышлений, ночью ты генерируешь идеи, а в перерывах между умственной деятельностью – воплощаешь эти идеи в жизнь.

***

      Соломенная и Скептик оглядывали комнату, всё такую же захламленную, но при этом пустую, как никогда. На экране позаимствованного ноутбука сияло незакрытое окно социальных сетей. «- Даже не зайдёшь? Поболтаем. - Просто поезжай. Тебе это нужно. - Спасибо. - Мы будем ждать вестей. Все мы.»       Последний разговор – короткая переписка в интернете. Всё. Оставленные вещи, граффити на стенах, продавленное кресло… и больше ничего.       - Уехала, - выдохнула Соломенная, опускаясь в кресло.       - Точно. Возможно, она сама не верила до конца, но всё-таки уехала.       - И больше не вернётся?       - Кто знает… - протянул Скептик и закрыл ноутбук.

*** Home is behind The world ahead. And there are many paths to tread. Through shadow, To the edge of night Until the stars are all alight Mist and shadow Cloud and shade All shall fade All shall fade.