Осколки

      В ночь на 26 апреля 1986 года реактор четвёртого энергоблока Чернобыльской АЭС разрушился в результате мощного теплового взрыва. Подхваченная ветром радиоактивная пыль частично выпала на территории СССР, оставила очаги излучения в Европе и даже достигла берегов Америки.       Последствия аварии оказались настолько серьёзными, что правительство Советского Союза было вынуждено провести срочную эвакуацию близлежащих населённых пунктов.       Заражённые территории в радиусе тридцати километров от станции превратились в строго охраняемую Зону полного отчуждения.       После возведения железобетонного саркофага над разрушенным энергоблоком эксплуатация ЧАЭС возобновилась. Доступность мощного источника энергии и отсутствие населения позволили создать на закрытой территории комплекс секретных лабораторий.       День был солнечный, жаркий и скучный.       Солнечный и жаркий - это хорошо. Даже здорово. Значит, как папа и обещал, после обеда можно будет пойти с ним на пруд купаться.       Скучный - потому что в такую погоду гулять бы да гулять, играть во что-нибудь, вроде солдатиков в песочнице, может - в войнушку с водными пистолетиками, да вот только все друзья-приятели поразъехались. Кто к бабушкам-дедушкам, кто - в детский лагерь аж на море. Дениска так вообще в Чехию укатил, в какой-то там международный центр для особо одаренных. Будет там целый месяц строить из себя умника-ботаника.       Остались в городке совсем уж малышня, которой только песочки-совочки подавай да компотик из поилки-непроливайки. Остались несколько серьезных «старшаков», с которыми каши не сваришь - их из-за компьютера никакой погодой, никаким прудом, и уж тем более никакой войнушкой не выманишь. А будешь приставать - можно и по шее схлопотать весомо. Есть еще, правда, три девчонки, но кто же в здравом уме с девчонками свяжется? Они ж... ну, девчонки, в общем!       Папа, разумеется, уже ушел на свою работу. Она у него очень важная и нужная: он ученый. Наверное, даже профессор. Или, может быть, целый академик. Олежка в этом не особо разбирался, да и папа про свою науку больше отшучивался. Спросишь его - пап, а ты кто - профессор? А он смеется: профессор, мол, профессор - кислых щей. Доктор, говорит, лягушаческих наук.       А что за науки такие - лягушаческие? Олежка как-то раз спросил у старшаков, так те его на смех подняли, да еще и прозвище приклеили - Лягушечник. Через неделю, правда, кличка забылась, но обиду он запомнил.       На кухне, на столе, под белой салфеткой Олежке был завтрак. Такой, чтобы разогревать не нужно было: сладкий творог, столовские, но очень вкусные - повкуснее иных домашних - пирожки с мясом, стакан ряженки. И непременные пилюли с витаминами и минералами - это у папы профессиональный пунктик.       Хотя, наверное, пунктик этот взялся у него с тех самых пор, как они с Олежкой остались без мамы. Папа ведь не знал, как обращаться с детьми, как их кормить правильно, как воспитывать и все такое. Он ведь ученый, а не мама и не воспиталка в детском саду. Но он старался, очень старался, и Олежка это понимал.       Папа говорил, что мама у них очень заболела, и ей пришлось уехать на лечение за границу. И как только она поправится, она тут же вернется. Олежка рассказывал друзьям-приятелям, что мама у него разбилась на машине. Но оба они знали, что на самом-то деле мама просто ушла от них. Плюнула на все и ушла. Не захотела переезжать в закрытый научный городок.       Олежка по-быстрому съел завтрак, добросовестно проглотил все до одной пилюли. Иногда он, конечно, просто спускал их в унитаз, но в этот раз не стал.       Потом включил мультики и принялся, вполглаза глядя, как Шрек спасает принцессу от дракона, надувать плавательные круги, матрасики, здоровенный полосатый мяч. Мыслями-то он уже был на разогретом песочке пляжа, уже строил песчаные замки и копал заводи с каналами, по которым можно пустить кораблики.       Скорее бы, скорее папа пришел - тогда и день получится замечательным. А пока... ну не любил Олежка подолгу чего-то ждать! Может быть, где-то в мире и есть шестилетние пацаны, которые могут оставаться спокойными в ожидании чего-нибудь приятного, веселого, замечательного, но он точно к таким не относился.       Самое гадкое в этом чудесном, в принципе, дне было то, что сегодня, десятого июня, у Олежки был день рождения. Семь лет - это вам не хухры-мухры! А гадко то, что и папа-то с утра на своей работе, и подарка-то ждать до вечера, а вечером гости придут - и ни одного сверстника: сплошные папкины коллеги-ученые да, может, пара-тройка старшеклассников-лоботрясов. Этим-то вообще будет на Олежку плевать: оккупируют приставку, сожрут весь торт, выпьют всю колу, и хорошо еще, если под шумок не наставят имениннику щелбанов да фофанов. Причем - просто так, ни за что, потому что могут.       Вот подумал об этом Олежка, да и денек за окном показался вдруг не таким уж и солнечным. Пустой двор, по которому разгуливала лишь толстая полосатая кошка, стал еще более пустым и унылым. Старая зенитная ракета, голубая в желтые солнышки, с приваренными лесенками, качелями, шестами и горками, вообще вызывала оторопь, словно только и ждет подходящей минуты, чтобы взорваться и разнести весь городок.       Так бы и плюнул он на свой собственный праздник - вот хоть бы совсем его не было! - но вдруг наткнулся в шкафу с игрушками на коробку в блестящей подарочной бумаге. А на коробке - записка на белой картонке, безо всяких рисунков, бабочек, цветочков. Это папин стиль, который он называет умными словами «лаконичный» и «лапидарный». И написано на картонке так же: лаконично и лапидарно.       «Сын Олег! Знаю, что до вечера ты не дотерпишь, да и будет тебе наверняка грустно дома одному. Если вдруг загрустишь, смело открывай коробку: это тебе заранее подарок. Не единственный. Будет еще. Крепко жму твою сильную взрослую руку. Папа».       И даже не из-за коробки, не из-за дополнительного, «бонусного» подарка, а из-за записки, наверное - хотя Олежка и сам не мог понять, из-за чего - снова все стало солнечно, весело. И ракета за окном снова стала просто крашеной железякой, и толстая полосатая кошка словно бы заполнила собой дворовую пустоту, как будто ее сразу стало штук двадцать - и все игривые да мурчащие.       Олежка поглядел в окно, и долго глядел, улавливая глазами и кошку, и ракету, и солнышко, и воздушные потоки жары над серой бетонкой и над соседними пыльными крышами. Только потом, ощутив, что не так уж все и плохо, и даже очень хорошо, он открыл коробку.       И ахнул.       Он намекал папе про велосипед, чтобы со скоростями, с углепластиковой рамой и с шинами, чтобы по камням, железякам и бурелому кататься можно было, прямо как на вездеходе, который всех взрослых в городке на работу развозит каждое утро.       Но это было... Ну, не хуже велика, это точно.       Игра называлась «Воздушный бой», и там, в коробке, за прозрачным хрустким пластиком, были два вертолетика - один камуфлированный, другой черный - и два пульта, похожих на джойстики от приставки, только с раскладной антенной. Пульты тоже были - камуфлированный и черный.       Олежка не удержался - взвизгнул, будто девчонка. И устыдился. Он ведь уже на целый год старше, чтобы так вот вопить.       Но - радиоуправляемый вертолетик! Два вертолетика!       Олежка запрыгал по комнате, закричал «Ура!». Прыгал - и кричал, прыгал и кричал. И - вдруг остановился, словно из него что-то очень важное выдернули. Или наоборот - что-то очень и очень важное на место поставили.       «А я же очень люблю папку, - понял Олежка. - И не за ветролетики, не за самых лучших в городке оловянных солдатиков, не за колу и мороженое. Просто мой папа, он...»       И Олежка вдруг едва не расплакался. Не от того, что ему было плохо, а от того, что он не умел как следует сказать папе, какой же он замечательный, самый лучший на свете папка, даже если постоянно на работе. И представил Олежка, как при всем честном народе говорит, какой это замечательный человек – Подгорный Николай Сергеевич, и как сам он счастлив быть сыном такого человека...       Но слова замыливались, терялись, и все то, что он произносил там, в голове, в воображении, размывалось, и уже не находилось нужных слов... От этого было обидно и стыдно.       Впрочем, оставалось средство... Единственное, что Олежка умел готовить - но тут уж он был мастер! - это яичница. Простая, без лука и колбасы, без помидоров и сыра. Но жареные на сливочном масле яйца ведь куда вкуснее вареных, правда?       Олежка рванул на кухню, разогрел сковородку, набякал на нее масла - от души так, чтобы прямо вкусно стало - и когда оно зашкворчило с пузырями и принялось стрелять кусачими брызгами, разбил пять яиц сразу: папа-то большой, что ему детская доза в два яйца. Получилась прямо мастерская глазунья - ни один желточек не растекся. Олежка посолил все это дело, поперчил черным перцем из мельнички, похожей на ножку от табуретки. Дождался, когда схватится весь белок, выключил газ, накрыл сковороду крышкой, а сверху положил бумажку в клеточку.       «Папа, хороший и сильный мой папа! Это тебе. На ужин. Будь сытый, и пусть у тебя все будет хорошо. Спасибо, что. Твой сын Олег».       Он так и не смог придумать, что там должно быть после «Спасибо, что...». Но, наверное, и не нужно было ничего придумывать. Папа, он же ученый, а значит, умный. Сам поймет то, чего не смог понять, но очень хотел сказать Олежка.       Потом он побежал во двор, прихватив и «Воздушный бой», и три десятка увесистых оловянных бойцов, и пластмассовый экскаватор, которым он хотел накопать бойцам траншей и прочих укреплений.       Двор, конечно, был пустой, если не считать кошки, но сейчас Олежке это было даже на руку: никто не помешает. Разок прошел мимо патруль - трое дядек в черной униформе, с нашивками, автоматами, пистолетами. Старшим в патруле был дядя Володя Дробилин, папин друг. Он подмигнул Олежке и громко поздравил его с днем рождения. Пообещал непременно зайти после службы.       Вообще, признаться, городок Олежке нравился. Он, конечно, закрытый, режимный: через стену только по пропускам, даже если в лес - шашлыки пожарить. Зато все, как на подбор, знакомые. Чужого человека с первого взгляда видно, да и не бывает их, чужих-то: охрана, вот, как дядя Володя, они сразу всех оглоблями назад поворачивают.       А все потому, что здесь живут особенные люди. Они делают Очень Важное Дело. Папа говорит: если все получится, что они задумали, скоро можно будет любую болезнь вылечить, и даже без уколов. Олежку это особенно радовало: уколов он боялся до слез.       И папа, получается, тоже особенный - самый особенный из всех особенных людей.       И школа здесь очень хорошая. Олежке нравится. Даже в садике, когда они еще жили все вместе с мамой в Киеве, ему ставили отметки. А здесь - нет. Все доходчиво объясняют, предлагают задачки порешать - но не заставляют. Не интересно - ну и ладно - сам, мол, с усам, разберешься. Классы совсем маленькие: в Олежкином, например, семь мальчишек и четыре девчонки. Во всей школе учеников сотня-полторы от силы. Может даже и меньше. А уроки ведут ученые, папины коллеги. Раза три или четыре природоведение и арифметику у них сам Олежкин папа и вел, когда его для этого с работы отпускали. Олежка тогда героем себя чувствовал!       И в магазин за пирожными или «сникерсом» можно просто так забежать, без денег. Продавщица тетя Лариса, большая и румяная, даст, что хочешь, а потом папа оплатит - он не жадничает, хотя и ворчит порой, если вот так, без его ведома.       Олежка подошел к испытаниям со всей тщательностью: сперва прочитал инструкцию. Не все понял, конечно, но главное, самое интересное, было в картинках.       Во-первых, на вертолетиках было восемь пружинных пулялок. Они заряжались пластмассовыми ракетами и стреляли на манер присосочных пистолетов. Только вот стрелять нужно было с пульта управления: нажал на кнопку - выстрелила пулялка. Еще раз нажал - следующая. И так по очереди все восемь.       Во-вторых, была на носу вертолетика лазерная пушка, вроде указки, которой котов гоняют. Если попасть такой указкой в кабину другого вертолетика - он выключается и падает.       Ох, это же просто игрушка мечты! Олежка был счастлив. Забылся и пруд с пляжем, надувные круги, мячи и матрасики. Слегка померк даже велосипед со скоростями, углепластиковой рамой и вездеходными колесами.       Он старательно, соблюдая все правила - руками не копать, все должно быть натурально! - вырыл экскаватором в песочнице целый укрепрайон, с блиндажами, капонирами и прочими окопными премудростями. Эти премудрости, кстати, ему дядя Володя Дробилин показывал, еще весной, когда только снег сошел...       Олежка тогда играл в песочнице, а папа с дядей Володей сидели на лавочке, пили «взрослый лимонад», который пиво, и негромко ругали каких-то Ющенко и Тимошенко, а заодно и всех «баб», к которым дядя Володя пытался приписать и маму. Папа не сильно возражал, а вот Олежка здорово разобиделся. Он ведь и сам почти поверил, что мама их не бросила, что она погибла, или, может быть, лечится в далекой Германии от страшной болезни. Кинулся он тогда на дядю Володю с кулаками и горькими слезами на глазах - а дядя Володя даже не разозлился. Извинился перед ним, перед папой, а Олежку даже назвал настоящим бойцом и тут же вызвался научить военным премудростям...       Оловянные солдатики солидно окопались и приготовились стоять до последнего. Их главный: тип в лихо сдвинутом набок берете и с биноклем в руке - капитан Джонс - так его называл Олежка. Капитан что-то, наверное, подозревал, и потому отчаянно махал свободной рукой, а его солдаты закапывались глубже и выставляли наружу винтовки, пулеметы и гранатометы.       Камуфлированный вертолетик, заряженный ракетами под завязку, поднялся в воздух.       Олежка и не думал, что будет так сложно держать ровно, и уж тем более куда-то нацеливать обыкновенную игрушку. От усердия и напряжения он даже прикусил язык: просто поднять вертолетик на пару метров над землей и заставить его пролететь чуть вперед оказалось труднее, чем пройти целый уровень в «Соник Супер-Ежик».       Кажется, оловянный капитан Джонс обрадовался, когда пятнистый вертолет стрекозой прожурчал над окопами и полетел в сторону густых, цепких кустов. Олежка ахнул и, забыв о пульте управления, кинулся спасать игрушку от жестких, тесно переплетенных ветвей. Вертолетик сам по себе выстрелил ракетой и попал точнехонько в полосатую толстую кошку. Та мявкнула и убежала.       Ну и пусть. Зато Олежка успел подхватить вертолет прежде, чем он запутался в кустарнике и переломал себе винты.       - Это у тебя з-здор-ров-во п-пол-луча-ется, - сказал кто-то позади.       Ага, тот дефективный, из соседнего подъезда. Олежкин ровесник, этот очкарик не ходил в школу, потому что дальше двора выйти не мог. И заикался. И дергал головой. Дефективный, что с него взять-то? Олежка и не стал бы с ним ни ругаться, ни драться, но сейчас в словах этого убогого чувствовалась издевка - а этого он не простил бы никому.       Дефективный стоял неподалеку от песочницы, совсем рядом с коробкой, где лежал второй вертолет с пультом. Пацан был маленький, согнутый в дугу, отчего казался еще меньше. На голове у него была дурацкая панама, похожая на ковбойскую шляпу, выцветшая и словно бы девчачья. Одну ногу он за собой подволакивал, как если бы штанина была набита ветхим тряпьем, а вторая нога дрожала, словно вот-вот не выдержит и переломится. Обе руки у него по самые локти, будто в кандалы, были закованы в два мудреных с виду костыля. Глаза подслеповато таращились из-под белесых, почти бесцветных бровей через стекла толстенных очков.       И этот дефективный пацан улыбался, словно старался за что-то извиниться, но за что - никак не мог придумать.       - Иди отсюда, - вполне мирно предложил ему Олежка.       - Т-ты н... - пацан отчаянно замотал головой. Если бы очки его не были на резиночке, непременно слетели бы. - Т-ты н-не понял. Я не из-из-деваюсь. У т-тебя прав-в-да здорово вышло. Я п-про п-пе-есочницу. Пер-редняя лин-ния об-об... обороны. З-зап-пасные позиции. П-пул-леметчики на флангах. П-по н-наук-ке все.       - Много ты понимаешь, - хмыкнул Олежка.       - М-м-ного, - совершенно серьезно сказал дефективный. - Я люблю с-солд-дати...       - Солдатиков, я понял, - кивнул Олежка. Сложно было дослушивать, как этот пацан старательно выговаривает слова: долго, нудно, а главное - неловко. Олежку вдруг кольнуло: он ведь в самом деле чувствует себя неловко рядом с этим калекой. Вот он сам, вроде бы здоровый, уже сегодня на велике гонять будет по опустевшему на летний сезон городку, а этот - этот и в пруд не сможет окунуться, наверное. И от понимания этого всего становилось как-то… неуютно.       Дефективный опустил глаза, порылся за пазухой своей джинсовой курточки - он и в жару ходил весь утепленный. Папа как-то объяснял, что ему вообще вредно на солнце выходить, потому и панама, потому и куртка.       - В-вот, - калека достал небольшую картонную коробочку и, покряхтев, положил ее на песок. Сам выпрямился, насколько сумел, и отошел на пару шагов назад. - Бери.       - Что это? - спросил Олежка, невольно сощурившись. Пацанам, какие бы они лучшие друзья ни были, он до конца не доверял: все время ждал подвоха, обидного прикола или издевки.       - Тебе, - просто ответил дефективный. - М-мне б-брат ск... сказал: у тебя день р-рождения с-сегодня. П-подар-рок.       - Это еще зачем? - напрягся Олежка.       - П-просто, - пацан смутился. - Т-ты из-звини, ладно? Б-бери. А я д-дом-мой лучше.       Он уже собрался уйти, но Олежка остановил его.       - Погоди. Тебя как зовут?       - Виктор, - тихо, но очень четко сказал калека.       - Ты это, Виктор, не спеши. Брат, говоришь? А кто у тебя брат?       - Ты его не знаешь, - снова очень четко сказал этот Виктор. - Он с твоим отцом работает. Ученый.       - Да ну? - удивился Олежка. - А не врешь?       - Я ре-ре... редко вру. Почти никогда, - Виктор смутился и от смущения начал перебирать костылями, словно на месте топтался. - Мой брат - Миронов Саша. У отца сп-проси. А я - Миронов Виктор. Витя.       - Учти, Витя Миронов, - пригрозил Олежка, поднимая коробочку с песка. - Если это подкол, не посмотрю, что ты...       Тут ему опять стало неудобно. Может даже стыдно. Он никак не мог сказать в лицо этому пацану, что тот, ну… калека, дефективный...       - Уродец, да? - Витя грустно и едко усмехнулся, словно кислотой плеснул. - Ничего, я при... - он опять замотал головой, - привык.       Олежка молча открыл коробку - и замер. Дыхание перехватило.       Внутри, на аккуратно вырезанном поролоне лежали рядочком десять оловянных солдатиков. И не просто таких сереньких и грубоватых, как в Олежкиной коллекции, нет! Они были тонко сделаны, до пуговички. И покрашены так, словно прямо сейчас оживут и ринутся в атаку.       - Это... это что? - выдохнул он.       - Это тебе, - сказал Витя серьезно. - Я сам раскрашивал. Дар-рю.       Олежка и не знал, что ответить. «Спасибо» было каким-то неуместным.       - Здорово, - сказал он с улыбкой и осторожно прикрыл коробку, словно боялся, что чудесные солдатики поломаются от малейшего неловкого движения.       А потом просто протянул Вите вертолетик и, подобрав с травы, отдал ему и пульт.       - Одному играть неинтересно, - не глядя ему в глаза, пояснил Олежка. - Попробуй ты.       Сам он взялся за черный джойстик и поднял в воздух черный вертолет.       - Это «Хью-Кобра», - веско заявил Витя, разобравшись с пультом и сделав пару красивых атакующих заходов на песочницу. - «Эй-Эйч-Один». Такие во Вьетнаме отличились.       - Ты-то откуда знаешь? - хмыкнул Олежка, стараясь хотя бы удержать свой вертолет по направлению.       - Книги. Фильмы, - просто ответил Витя. Он тоже не сводил подслеповатого взгляда с жужжащей в паре метров над землей ладной машинки. - Что мне еще делать? Только читать. Спортсменом я не стану. Солдатом тоже. Остается развивать мозги. Тебе тоже советую.       Говорил он отрывисто, но - удивительное дело! - почти не заикался.       - И в школу ты не ходишь. А знаешь много, - заметил Олежка, заводя свой вертолет крутым виражом на окопы с солдатиками. Второй вертолет при этом вежливо сместился в сторону и снова навелся ракетами на песочный укрепрайон.       - У меня же брат ученый, - ответил Витя, сноровисто управляясь с пультом. При этом на костыли он опирался локтями с помощью хитрых шарниров и ремешков. - Мы с ним много занимаемся.       - А папа, мама? Они не занимаются, что ли?       - Умерли, - спокойно ответил пацан. - У меня брат только... Осторожнее, я на авторотацию!       Олежка не сразу понял, что вертолеты едва не столкнулись в воздухе, но Витя вовремя выключил мотор, и его аппаратик аккуратно, словно кленовое семечко, закружил к земле и плавно опустился на песок.       - Авто - что? - удивился Олежка.       - Авторотация, - пояснил Витя. - Это когда у вертолета двигатель выключен, и винт работает навроде парашюта. Сам собой крутится.       - Это тебе тоже брат рассказал?       - Ну, что-то брат, что-то я сам прочитал.       Он отдал Олежке пульт, неуклюже проковылял к вертолетику, поднял его.       - Ты бери. Я устал немного. Может, позже поиграем.       - Конечно, - Олежка запаковал обе игрушки в коробку, потом вдруг решился помочь Вите сесть на лавочку. Раньше он и не подумал бы, но сейчас...       Сейчас даже велосипед, который непременно подарит ему вечером папа, был каким-то незначительным. И солдатики, чудесно раскрашенные, похожие на драгоценности из дальних стран, где слоны и пальмы - они тоже были незначительными. А вот увечный пацан Витя Миронов - да, кажется, он сам по себе был событием.       - А хочешь, я тебе один отдам? Просто так? - набравшись вдруг смелости, предложил Олежка. - Куда мне два? А с тобой играть можно. Здоровски же будет.       - От папы попадет, - Витя криво усмехнулся, совсем как взрослый. - Не нужно.       - Нужно, еще как нужно! Это же мне подарили. Значит, могу делать, что хочу. Бери.       И Олежка торопливо раскрыл коробку, вытащил черный «комплект» с честной половиной запасных ракет - и, посомневавшись с минуту, отдал все Вите.       - Спасибо, - просто сказал тот, но сграбастал вертолетик, словно это была самая важная в его жизни вещь.       - Ты только давай играть. «Воздушный бой» же! - напомнил Олежка. - А вообще... ты плавать умеешь?       - Шутишь? - спросил Витя, сверкнув на него очками. - Плавать - это мне на эти штуки, - он приподнял костыль, показывая, что имеет в виду, - ласты приделать надо. Иначе не получится.       - Я что-нибудь придумаю, - убежденно сказал Олежка. - Пойдешь купаться сегодня? На пруд? Это ведь недалеко. Пять минут - и там.       - Шутишь? - повторил Витя, но выглядел при этом совсем растерянным.       - Ни разу не шучу. Ты же легкий, да? В воде-то я тебя удержу как-нибудь. Глубоко не будем заходить, у берега поплещемся.       - Как брат скажет... - смутился Витя. - Разрешит - тогда, наверное...       Он так и не договорил, что «наверное», а Олежка и не приставал с расспросами.       Двое мальчишек сидели в песочнице, переставляя с места на место оловянных бойцов - без особого смысла, просто потому что непременно нужно было что-то делать. На самом же деле они разговаривали. Большую часть времени разговор их был молчаливым: выкопают пальцами ямку, посадят туда солдатика, прикопают, выкопают другую. Мальчишки в таком возрасте умеют вот так беседовать, без слов.       Но когда дело доходит до слов - тут уж не удержать!       Витька - он заявился Виктором, потом как бы сам собой сократился до Вити, а сейчас, в песочнице, при солдатиках и вертолетиках, уже стал просто и незатейливо Витькой - рассказывал, словно его прорвало.       Олежка узнал: он живет со старшим братом - с очень старшим, разница в девятнадцать лет - и брат ему заменяет всю семью. Еще у него какое-то сложное заболевание, генетическое - Витька это назвал «поломкой в хромосомах» - и брат, который даже не Сашка, а целый Александр Андреевич, работает в той же самой лаборатории, что и папка, лишь бы найти способ починить Витькины гены. Только вот дело пока не двигается.       Олежка настоял: сегодня, когда все взрослые вернутся из своих жутко секретных лабораторий, Витька с братом Александром Андреевичем обязательно должны прийти в гости: это же здорово, если, кроме великовозрастных лоботрясов, на его празднике будет друг, хотя б один, но - друг, всамделишный.       От папы Олежка слышал неоднократно, что друзья - это очень серьезно, они вот прямо от этого момента - и на всю жизнь. Поэтому не может быть друзей «за пять минут». А вот Витька стал таким другом, и именно за пять минут. Во всяком случае, Олежка был уверен: тронет кто этого умника, так он их зубами погрызет, если кулаками не получится, но за Витьку ответит.       А еще он придумал покатать его на велике. Витька, со своими несерьезными ногами, на педали жать не сможет, но можно же просто держаться за руль, а Олежка толкать будет, уцепившись за багажник.       - Брат у меня замечательный, - сказал Витька, выкопав из песка солдатика, самого капитана Джонса. - Вот как папа умер, так он у меня один родной.       - А нас с папой... - начал было Олежка, но осекся. Не хотел он вслух говорить противную взрослую правду, предпочитал врать даже самому себе. - У меня мама тоже. Автобус с трассы слетел - и прямо в пропасть.       - Это ничего. Жить можно, - сказал Витька. - Я не про то, ты не думай. Не жалуюсь. Просто очень хочется, чтобы у Сашки - ну, у брата - все получилось. Он мне обещал, что вот-вот изобретет мне новый организм. Со здоровыми ногами, с глазами, чтобы смотрели далеко-далеко и не болели. А он сможет. У папы своего спроси: Саша Миронов лучший у них в лаборатории. Самый умный. Умнее меня, это точно.       - Да, если умнее тебя - он вообще голова! - сказал Олежка совершенно серьезно.       - Тебя, кстати, не тревожит здесь жить? - спросил вдруг Витька. Потер пальцем капитана Джонса, сдул песчинки. - Вот этого могу доработать. Интересный. Пройтись надфилями, паяльником потыкать, раскрасить...       - В смысле, здесь? В городе?       - Ага. Но город - это так, частности. В зоне отчуждения. Мы же Чернобыль-Три. Представляешь? Приезжаю я, к примеру, в Киев, меня спрашивают – ты откуда? А я - из Чернобыля. Что мне ответят, как думаешь?       - Не знаю.       - Скажут: оно и видно. Мутант, скажут, чернобыльский.       - Я бы не стал, - заявил Олежка, но понял, что соврал: еще вчера сказал бы именно так. А появись Витька в их классе - засмеял бы его, стал бы и впрямь называть «чернобыльским мутантом».       Витька лишь кивнул.       - Я потому и решился подойти. Подумал, что с тобой поговорить можно. Даже такому, как я.       - Это ничего, - невпопад сказал Олежка. - Брат твой справится. Мой папа поможет: я его сегодня же попрошу, чтобы помог. В две умных головы непременно сообразят. А сегодня мы пойдем есть торт. Ты точно пойдешь. Или не друг, понял?       - Друг? - Витька растерянно заморгал на него через свои увесистые очки. - Ты... А не засмеют, что со мной ходишь?       - Плевать. Суну в морду, да и всех дел, - лихо заявил Олежка. - А если старшаки полезут - дяде Володе Дробилину скажу. Кто обидит тебя или меня - так он их тут же в лепешку раскатает.       - Друг... - произнес Витька и почему-то принялся сосредоточенно копаться в песке костылем. А когда Олежка спросил, что он ищет, Витька отчего-то сглотнул, словно наелся очень холодного пломбира, и сказал, что видел жука-пожарника...       Вот уже и прошло то время, которое Олежка считал «обедом», а папы все не было, хотя он обещал. Впрочем, он не особо растраивался: у них с Витькой получалось на удивление нескучно играть. Как-то уже и не замечалось, что Витька - искалеченный, почти беспомощный человек.       Но вот, наконец, по главной улице городка прокатил с гулким ревом вездеход, развозящий персонал по лабораториям. А это значит... Значит, сейчас придет папа, непременно с велосипедом.       - Мне, наверное, домой нужно, - сказал Витька.       - Это почему же? - удивился Олежка.       - Ну, просто неудобно как-то. Твой папа рассердиться может.       - Вот еще! - фыркнул Олежка. - Да он только рад будет, что мы с тобой подружились. Он у меня знаешь какой добрый?       - Ну, ладно, побуду еще, - сказал Витька, и было заметно, как он нервничает и стесняется самого себя: по бледному лицу разлился густой румянец, словно его долго продержали в парилке.       Вот во двор вошли группкой ученые. Сразу можно было понять, что они именно ученые, а не сантехники или, там, продавцы. Они болтали и спорили, словно продолжали работать над своими исследованиями, и лица у них были живые и азартные.       И среди них шел папа, неся на плече новенький велосипед, с темно-синей рамой, непременно углепластиковой, с широкими вездеходными колесами и, конечно же, со скоростями. Увидав сына, он торопливо попрощался с коллегами и свернул к песочнице. Олежка вскочил и собирался уже бежать навстречу...       Все вокруг вдруг затопило ослепительным светом – как будто в небе разом включили еще штук десять солнц. Олежка заморгал, не понимая, что происходит.       Земля под ногами задрожала, заходила волнами, как будто это не земля, а коврик в прихожей – когда задеваешь его ногой, он морщится примерно такими же складками.       И воздух - он вдруг стал такой тяжелый и плотный, что вдохнуть получилось не сразу. Как будто воду глотаешь, и пытаешься этой водой надышаться. Наверное, так чувствуют себя тонущие люди. Олежка видел такое в кино, но никак не мог представить, что это вдруг произойдет наяву.       Лишние солнца внезапно выключились. Но прежней четкости мир не обрел – глаза у Олежки слезились, а на границе зрения вспыхивали цветные пятна, но он все же сумел разглядеть, как папа испуганно оглянулся через плечо, бросил велосипед и заспешил к нему. На лице папы не было ужаса - только острая тревога: сейчас, сынок, сейчас, я тебя спасу.       Со стороны зоны отчуждения пришел звук, странный такой: вроде бы и слышишь его, а вроде бы он только воображается - рокот, грозный, словно сама земля что-то пытается сказать.       Олежке вдруг показалось, что весь мир окружающий сделан из крашеной ваты. И папа, тянущий к нему руки, тоже - что-то вроде ватного елочного снеговика. Вот он бежит, спешит, старается, а все вокруг клокочет, словно весь городок - до самых блокпостов - вдруг вскипятили в огроменном чайнике. И даже папа стал как манекен, едва шевелящий руками и ногами.       Олежка обнаружил себя лежащим на спине – как упал, ему не запомнилось.       Он позвал Витьку. Витька что-то пискнул, непонятное и жалобное. Он остался где-то в песочнице, и его тоже наверняка сбило с ног этим непонятным землетрясением.       Олежка попробовал подняться и бежать - и его самого удивило, что бежать он стал туда, откуда звучал Витька, а не папа. Шаг, два - и он опять упал. Ноги не слушались, да и под ногами была сущая болтанка. Как тут устоять?       А после пошла волна.       Олежке стало страшно. Он не понимал, что происходит. На ум приходило: Волна. Да, Волна - именно так, с большой буквы, как в книжках.       Волна цепанула дома, из-за крыш которых каждое утро поднимается солнце - и дома сразу как-то просели, пожухли, стали вроде бы ниже. По бетонным стенам поползли, словно змеи, ржавые потеки. Краска на рамах потемнела, растрескалась и мелкими хлопьями осыпалась вниз. Вылетели острыми алмазными искрами стекла - все до единого. Зазвенели в воздухе - тонко, пронзительно.       - Папа! - крикнул Олежка, но воздух сжевал его крик, словно был голодным чудовищем.       Папа не успел: земля под его ногами вспухла, подняла его очень высоко - а потом на нем лопнули очки. Линзы разлетелись на острые куски, врезались в глаза. Брызнула кровь. Папа страшно закричал - закричал и Олежка, да только ничего сделать не мог. Он видел, как папу как-то переломило в воздухе, сложило пополам - прямо как проволочного человечка: затылок его прижался к ботинкам, а руки все махали, будто он хотел ухватиться за воздух или, может быть, взлететь.       Олежка опять попытался встать, но на этот раз уже не земля, а сами ноги отказались поднимать его. Он понял, что не может пошевелить даже рукой, разве что пальцы скребли траву и песок.       Небо из голубого стало розовым, по нему просверкивали темные, почти черные молнии - зубастые и колючие. Грохотало так, что ничего другого и не расслышать было.       Невидимая сила крутила деревья, кусты, качели, горку, голубую в солнышки ракету. Деревья, как будто из пластилина, послушно изгибались, вытягивались, но не ломались - да так и оставались уродливыми, страшными корягами. Кусты разом сбросили все листья и превратились в шипастую ограду. Качели с горкой взвились в воздух, словно кто-то им пинком наподдал - и в высоте, выше крыш, скрутились в один бесформенный металлический комок. Ракета смялась, с нее слетела вся краска, и она стала похожа на огромный ржавый тюбик, в котором закончилась зубная паста.       Мимо Олежки пролетел, кувыркаясь и подскакивая, велосипед. Только на велосипед он больше не был похож. Одно колесо, и то «восьмеркой», а от второго - резиновые лохмотья и колючки спиц, все остальное настолько скручено и завернуто узлом, что похоже на что угодно, только не на велик.       - Олег! - услышал он сквозь низкий рев и грохот голос Витьки. - Беги!       Олежка увидел: и Витьку перекорежила эта невидимая сила. Сейчас у него не было рук - от самых плеч начинались костыли, будто там всегда и росли. Лицо смазалось, как если бы его сперва нарисовали, а после попытались стереть ластиком. Обе ноги Витьки слились в одну толстенную, и он прыгал на ней, размахивая костылями и тонко подвывая.       А потом совсем рядом пробежал папа. Только это тоже уже был не папа: он часто-часто перебирал руками, волоча за собой туловище, а ноги его словно бы приросли к затылку. Губы кривились в бесшумном крике, язык болтался из стороны в сторону, как у запыхавшейся собаки. А вместо глаз были темные кровавые дыры.       Дома, заборы, гаражи - все менялось, ветшало, изгибалось волнами.       Пахло ржавчиной и сырым мясом.       Когда грохот, наконец, прекратился, и небо посветлело, став уже не голубым и не розовым, а каким-то бледно-серым, матовым, Олежка снова попробовал пошевелиться. Слушались его только пальцы на руках - и все. Ну, разве что моргать еще было можно. И дышать.       Он открыл глаза - поблизости валялась раскрытая коробка с Витькиным подарком: картон посерел, разлохматился, как будто пролежал не один год под открытым небом, поролон смялся в липкую темную массу, а в ней вперемежку лежали совершенно неправильные солдатики - поблекшие, завернутые винтом, слившиеся, как сиамские близнецы, вывернутые наизнанку...       Стало вдруг так обидно - за себя, за папу, за Витьку, который, наверное, не один вечер потратил, раскрашивая этих солдатиков - что Олежка разревелся бы, если бы мог.       «Сейчас придут взрослые, и все решится. Окажется, что мне все это привиделось. Тепловой удар, например», - успокаивал он себя, хотя и понимал уже: все взаправду. И папу сломало, и Витьку изуродовало еще сильнее. И вообще - погибли все. Все-все. И не будет ни торта, ни мороженого, ни колы. И следующего дня рождения не будет - это уж точно.       Где-то совсем рядом заурчал мотор, и тут же - голоса, приглушенные, словно говорили через подушку.       Олежка разглядел темную громаду вездехода на шести колесах, и двоих человек рядом с машиной: в сине-серебристых скафандрах, с прозрачными стеклами на лицах, с шипящими шлангами и кучей кнопочек, крутилок, петелек, застежек.       - Еще шестеро. Плюс - какая-то непонятная хрень...       - Хрень? Это ты об этой электрической... как бы ее... Да, вернее всего назвать «аномалия». Оперативное обозначение: аномалия типа «Электра». Звучит, а?       - Иди ты со своими красивостями...       - Ну, не тебе же отчеты писать, верно? Шестеро мертвых гражданских, значит. И аномалия.       Один из людей в скафандрах направился прямиком к Олежке. Наклонился. Приставил к его лбу какую-то холодную плоскую железяку, вроде пластины. Железяка электронно поскрежетала и дважды пискнула.       - Этот живой, - сказал человек в скафандре. Голос у него, хоть и искаженный всеми этими трубками и масками, был знакомым. Олежка пригляделся: да это же дядя Володя Дробилин! Из охраны! Он попытался что-то сказать, но получилось лишь тихо-тихо простонать.       - Живой. Олег Николаевич Подгорный, шесть... вернее, уже семь лет. Показатели слабые, но, кажется, стабильные, - произнес дядя Володя, и был при этом совсем-совсем чужим, будто не об Олежке говорил, а о каком-нибудь подопытном червяке.       - Ну, упаковывай, - сказал ему второй дядька в скафандре и бросил на землю большой черный мешок на молнии. В кино в такие мешки складывают мертвецов. - В Х-18 его с руками оторвут, а нам даже премию начислят. Образец-то просто замечательный.       - Конечно, замечательный, - без особого веселья согласился дядя Володя.       И, расстегнув мешок, уложил в него парализованного Олежку.       А потом вжикнула молния, и стало темно...       10 июня 2006 года Зона внезапно осветилась нестерпимым светом. На несколько мгновений наступила полная тишина, и было видно, как в небе испаряются облака. Потом пришёл страшный грохот, содрогнулась земля. Большинство военнослужащих, охранявших периметр, мгновенно погибли…