Вдохновение

В камере было душно. Впрочем, не только в камере – лето выдалось необычно жарким. Гробовщик лежал на пыльном одеяле, скинутом на пол. Когда дверь камеры со скрипом открылась, он не обратил на это ни малейшего внимания. Когда капитан Смоллетт, в сопровождении трёх молодых офицеров, буквально втолкнул какого-то юношу внутрь, заключённый продолжал смотреть в потолок. И лишь когда юноша, не удержав равновесия, упал прямо на ноги Гробовщику, тот приподнял голову и с любопытством стал изучать гостя. Он был одет просто – тёмно-синие брюки, такого же цвета жилет и кремовая рубашка под ним. А в светло-зелёных глазах не было видно ни одной живой мысли. Смотря на попытки юноши встать, один из офицеров глухо засмеялся, но тут же смолк под тяжёлым взглядом капитана. — Виконт Кэлвей, — обратился он к Гробовщику, — постарайтесь не испортить жизнь этому парню до следующего утра. Потом мы его от вас переведём в другую камеру. — Как жаль, капитан. А я уж подумал, что вы привели ко мне клиента! – улыбаясь, ответил заключённый. Юноша, наконец поднявшийся с ног своего нового сокамерника, испуганно вжался в стену. — Только не как в прошлый раз, — на прощание добавил Смоллетт, выходя из камеры. За ним проследовали и офицеры. Стук их каблуков, а так же скрип двери были заглушены смехом Гробовщика. Юноша оторопело смотрел на своего сокамерника и боялся не то, чтобы шелохнуться – он боялся даже дышать. Но в то же время, от этого смеха, многократно отражавшегося от стен камеры, и становившегося от этого ещё более жутким, хотелось броситься к двери и начать барабанить по ней, изо всех сил моля о пощаде. Отсмеявшись, Гробовщик сел на одеяле и, почесав нос, обратился к своему гостю: — Не стоит меня так бояться, мальчик. Разве что, ты ещё раз захочешь полежать со мной в одной постели, — он несколько раз хлопнул ладонью по одеялу. – Нет? Ну, тогда ладно. Капитан любезно представил меня, как Виконта Кэлвея, но ты называй меня Гробовщик. А как зовут тебя? Чем занимаешься? От волнения у юноши перехватило дыхание: — Гил… Гилберт, — выдавил он из себя. – Я пи... писатель. Гробовщик сел по-турецки и, уперев локти в колени, а пальцы скрестив перед лицом, спросил: — И что же ты пишешь, Гилберт? — Романы… Женские, — юноша окончательно стушевался, и в воздухе повисло нелепое молчание. Тишину нарушил стук в дверь. Небольшое окошко в ней приоткрылось и кто-то с той стороны произнёс: — Ужин, макароны! Давайте быстрее, а то сам съем. Гробовщик резво поднялся на ноги и подскочил к двери, едва не сбив зазевавшегося Гилберта с ног. Он что-то сказал разносчику, и когда окошко закрылось, Гробовщик держал в одной руке большую алюминиевую кружку, а в другой – две пиалы. На одной из них было написано Кэлвей, и вместо макарон её заполняли печенья в форме косточек. На его лице сияла довольная улыбка. — А сэр Гилберт кушать не изволит? – обратился Гробовщик к юноше. Гилберт взял пиалу с макаронами и недоумённо спросил: — Есть руками, да? Новый приступ хохота заставил Гробовщика согнуться, отчего тот пролил почти всё содержимое кружки на землю, и чуть не уронил печенье. — Прости, совсем забыл про тебя! Ну, всё-таки это не суп, так что не страшно и руками! Гилберт, тяжело вздохнув, сел на нары и, вытаскивая каждую макаронину двумя пальцами, начал кушать. Кажется, он начал привыкать к безумному смеху своего сокамерника. — Так за что тебя сюда? – уже спокойно спросил Гробовщик. Гилберт подавился и тихо ответил: — Я убил. Девушку. Зарезал. Завтра меня повесят. — Ого, так значит, послезавтра увидимся? – юноша непонимающе посмотрел на Гробовщика, но тот не счёл нужным давать пояснения. — А зачем убил, что, ей твой роман не понравился? — Нет, не в этом дело, — Гилберт поставил пиалу на одеяло и уставился в стену невидящим взглядом. – Недавно я понял, что за последние годы из-под моего пера не вышло ни одного… хорошего произведения. Когда я писал свой первый роман, с каждой строчкой в моей душе, словно, что-то взрывалось. Умирало, но тут же рождалось. А по всему телу бегали маленькие огоньки. Каждый вечер, засыпая, я был готов кричать от переполняющих меня чувств, а по утрам я тут же садился за продолжение. Новые станицы буквально выплёскивались из меня, делая из меня уже не столько автора, а скорее наблюдателя. В какие-то моменты я чувствовал себя богом. Упиваясь этим ощущением, я совсем не заметил, как пролетел месяц, а мой роман уже был закончен. Но в редакции мне сказали, что не могут пропустить его в печать, потому, что он ещё не доработан. Гробовщик сел на своё одеяло и, неспешно поедая печенья, слушал рассказ Гилберта с интересом. — Мне посоветовали обратиться за помощью к одному критику, и я тут же согласился. Он мне понравился с первого взгляда – жизнерадостный, невысокий мужчина средних лет. Мне сразу удалось найти с ним общий язык, наша вторая встреча прошла уже у меня дома, перед камином и за бутылочкой вина. Единственное, поначалу было очень трудно работать. Мы вносили изменения буквально в каждой строчке. В некоторых местах, как мне казалось, он просто не хотел замечать те тонкие смыслы, которые я вкладывал. Но у него за плечами был несравнимый с моим опыт. Так что мне оставалось только довериться. На редактирование и доработку ушёл ещё один месяц. Пока Гилберт рассказывал, Гробовщик молча смотрел на него и улыбался. Со стороны юноша сейчас не выглядел ни подавленным, ни расстроенным. Скорее, могло показаться, что он просто уснул, а то, что он рассказывает свою историю – досадная несуразица. — На этот раз в редакции всё прошло гладко, и уже через две недели я держал в руках свою первую изданную книгу. В тот же день я начал писать следующий роман, уже учитывая свои предыдущие ошибки. Как только я его закончил, сразу же обратился к знакомому критику и уже через неделю я передал роман в редакцию. Четвёртый был отправлен в печать сразу. С тех пор каждая новая история больше не занимала у меня и двух недель. Поклонницы ждали новых книг с нетерпением, а издательства встречали меня с распростёртыми объятиями. А потом, я вдруг понял — что-то изменилось. Это стало для меня обычной рутинной работой. Я строго следовал всем правилам и указаниям, которые я получил от критика и… — Эх, молодость-молодость… — захохотал Гробовщик. — О сколько нам ошибок чудных! Несмотря на хохот и завывания своего сокамерника Гилберт продолжал. В его голосе стали проскальзывать новые, живые нотки: — Мне захотелось написать что-то так же, как я писал свою первую книгу. Поймать это вдохновение, найти те слова, которые всколыхнули бы меня. Но, увы, сколько бы я не пытался, все попытки были тщетны. Забыл сказать, что свой первый роман я сел писать после того, как у меня умерла сестра. Он был о ней. О её муже Билли, о двух прекрасных шалопаях, Джонни и Люси. Откуда я брал остальные сюжеты, я толком и не знаю, да это и не важно. Ведь я понял, что мне нужен стресс. Какое-то сильное впечатление, которое разбудит меня. Я перепробовал многое – алкоголь, драки, секс. На наркотики я не решился. Но всё равно, мне было не о чем писать, а главное не было желания. И мне в голову пришла гениальная мысль! — Ты подумал, что убив кого-то близкого тебе, ты сможешь встряхнуть себя? Её звали Марта, верно? Так это ты тот шутник, что отрезал ей голову? – вкрадчиво спросил Гробовщик. – Если так, то спасибо тебе! Эта работа мне пришлась по вкусу. Гилберт не придал значения тому факту, что его сокамерник так хорошо знает об этих событиях. Он с огнём в глазах рассказывал дальше: — Да-да, Марта, моя любовница. В тот вечер, я сделал ей предложение и она согласилась. Мне казалось, что такая связь между нами лишь усилит мои ощущения. Когда я первый раз ударил её, она ничего не поняла и лишь прошептала «Прости!», — почти прошептал юноша. – Когда она потеряла сознание, я внимательно прислушался к себе — внутри меня ничего не изменилось. Тогда я поступил как герой моего одиннадцатого романа – отрезал Марте голову. И всё равно – ничего. Спрятав труп, я пошёл домой. Спать. Прошёл почти месяц и, убедившись, что чудесное чувство так и не вернулось ко мне, я пошёл сдаваться полиции. Марта… когда мы познакомились… Гробовщик стоял перед Гилбертом и держал его за подбородок. Тот счастливо улыбался и что-то рассказывал, не обращая никакого внимания на сокамерника. Тогда Гробовщик постучал в дверь – окошко открылось почти мгновенно. Через несколько минут принесли дюжину листочков бумаги и карандаш, и он протянул их Гилберту. Юноша тут же забрался с ногами на нары и начал что-то писать. Хохоча, Гробовщик вышел из камеры. В коридоре его встретил капитан Смоллетт. — Я полагаю, вам понравилось, господин Гробовщик? – приветливо обратился капитан. — Хи-хи! Да, спасибо! Вообще, у Скотланд-Ярда крайне интересное чувство юмора. Посадить меня в камеру со спятившим заключённым-убийцей. Пожалуй, мне стоит чаще вас навещать, – ответил он, не прекращая смеяться. — Значит, можем перейти к делу? Скажите, что вы знаете о…