О ТАНЦАХ И О ЛЮБВИ... ЧАСТЬ 2.

***** Стефан Лилла нервничал. Хотя, "нервничал", это, наверное, неправильное слово. Стефан Лилла - психовал. Он замирал на одном месте, не в силах двинуться, или метался, как обезумевший, по квартире - по их с Эмой квартире! - и с каждой проходившей минутой психовал всё больше. Только что, на его глазах бесславно провалилась - его собственная - четвертая попытка приготовить ужин. Куриные кусочки, в чем-то нежном, обуглились до размера крошечных головешек, прилипли к сковородке, а он, всё это время, стоя у кухонного окна, не сводил глаз со двора, не в силах сделать два шага к плите. Потому что ждал Эму. Уже давно, несколько часов. И с каждой минутой это ожидание становилось всё более невыносимым. Сегодня Эма в четвертый раз отправился на свой телецентр.К этому типу... Сергею Мещерякову. Помогать править сценарий программы о бальных танцах. У Стефки сердце останавливается каждый раз, когда Эма отправляется туда, в Останкино. А сегодня он еще и пешком поехал, без машины. Прошло уже несколько часов, а Эма не звонит. И его телефон недоступен. Радует, конечно, что сегодня Эма решил сказать своему Мещерякову, что сам сниматься не будет. Не хочет лишний раз светиться, привлекать к себе ненужное внимание. Помочь в подготовке - это одно, это, пожалуйста, а вот сниматься... Нет, это лишнее. Это было их общим решением - Стефки и Эмы - причем Эма отдал Стефке право первого голоса. Понаблюдал за ним после своей второй поездки на телецентр - Стефан ехать вместе с ним категорически отказался! Он не был уверен, что сможет спокойно общаться с этим Мещеряковым, - и в лоб спросил: - Тебе будет неприятно, если я буду сниматься? Стефка помолчал и,также, в лоб, просто ответил: - Да. И еще через день Эма, на ходу, между делом, сказал, что сниматься не будет, раз Стефке это неприятно, он предложит Мещерякову другую кандидатуру, и что в жизни много других, гораздо более приятных дел. например, подумать, куда можно поехать вдвоем отдохнуть на новогодние праздники. Тогда Стефка хоть чуть-чуть перевел дыхание. Сергей Мещеряков напряг его сразу. Еще на вокзале, когда он, Стеф, впервые увидел этого Мещерякова. Когда увидел, как Мещеряков смотрит на Эму там, у вагона. И, бога ради, дело тут совсем не в ревности. Какая еще ревность! Стеф не ревновал Эму - скажи ему кто об этом - он долго смеялся бы над такой глупой мыслью. Он любил Эму - всей душой, всем телом, больше жизни. И знал, что точно также Эма любит его, Стефа. И какая тут может быть ревность?! Но с этим Сергеем Мещеряковым было связано что-то другое - напряженное, гнетущее, подавляющее. Имевшее отношение к Эме и способное причинить ему неприятности. Или, как минимум, беспокойство. В этом Стеф был абсолютно уверен. А он категорически не хотел, чтобы Эме причиняли беспокойство. Каждый раз, возвращаясь с телецентра, Градиевский рассказывал Стефу о своих походах. Во всех деталях. И от рассказа к рассказу Стефка прекрасно понимал, что режиссер программы Сергей Мещеряков делает все, чтобы привлечь к себе внимание Эмы Градиевского. Но, надо было признать, что делал это Мещеряков пока - пока! - в допустимых пределах, "в рамках". Стеф знал, что Эма никогда - просто никогда! - не ответит на чувства Сергея Мещерякова. Это невозможно. Но сама настойчивость Сергея, его попытки сблизиться с Эмой могут быть весьма напряженны и малоприятны. В первую очередь - для Эмы. Вот в таких, достаточно понятных чувствах, Стеф, как рыбка в сачке, трепыхался все три раза, когда Эмка ездил на телецентр. Но сегодня было что-то особенное. Паника накрыла Стефа меньше, чем через два часа после отъезда Эмы. Настоящая такая, хорошая паника, перехватывающая дыхание, заставлявшая сжимать и разжимать кулаки, кусать губы и метаться по квартире. Заставлявшая, слыша за спиной, на плите, треск подгораемых продуктов, стоять пограничным столбом у кухонного окна, не отводя взгляда от двора, в невозможности сделать шаг в сторону. А потом, все же, приходилось проветривать кухню, доставать новые продукты - и все повторялось. Стефу с каждой минутой становилось всё хуже и хуже. Он знал - знал! - что Эме сейчас плохо. Он не мог сказать - как и откуда - он это просто знал. Плохо. Тяжело. Невыносимо. А телефон молчит. Абонент недоступен. Стеф перед отъездом Эмы сунул ему в карман брюк таблетки - на всякий случай, мало ли что. И всё равно - это так страшно. Ждать. Понимая, что тому, кого ты ждешь - плохо. Стеф хотел только одного - чтобы Эма сейчас же вернулся!Просто вернулся домой. Желательно, с руками, с ногами и с головой. Можно - битым. Можно - пьяным. Каким угодно... Лишь бы - вернулся. Потому что, с той секунды, как он шагнет на порог - ничего в этом мире не будет им страшно. Потому что они будут вместе. И Стеф до рези в глазах, стоя у кухонного окна, прикусывая костяшки пальцев, всматривался в очертания двора, постепенно захватываемого вечерними сумерками, терявшего резкость и четкость линий. А за спиной, на плите, догорала четвертая попытка приготовить ужин. Эма вернется. Обязательно вернется. И, пожалуйста, сию же секунду! Потому что это невыносимо - так ждать. "Стеф... Стеф..."... Стефу постоянно казалось, что Эма его зовет. Вот сейчас, в эту самую секунду. А что делать - куда бежать, где искать - он не знал. Оставалось только ждать. Человек замирает на пороге кабинета. Колеблется долю секунды. Думает - Стеф... Стеф... И решительно шагает внутрь, плотно прикрывая за собой дверь. Подходит к столу. Замирает. Он задерживает дыхание, опускает густые ресницы, прикрывая матово-черные глаза. Прикусывает было губу - но тут же отпускает её. Не надо отягощать ситуацию искусанными губами - всё и так непросто. И нелегко. Очень нелегко. Ладонь всё напряженнее сжимает, стискивает столешницу натурального дерева, по которой он совсем недавно - целую жизнь назад! - врезал в ярости кулаком и выскочил из этого кабинета, хлопнув дверью. А потом - вернулся. Он не знал - почему. Но не вернуться - не мог. Стоял на пороге, засунув сжатые кулаки в карманы брюк, не поднимая головы, разглядывая дорогой ламинат на полу, стараясь не видеть этих засиявших глаз напротив, за столом, смаргивающих набежавшие, за то время, что его не было в кабинете, слезы, искрящихся таким детским, отчаянным счастьем, что у него перехватило горло. Он шагнул обратно, в кабинет, закрыл за спиной дверь, подошел к столу. Встал перед поднимавшимся из кресла человеком, у которого от радости - он вернулся! - от счастья, что это так, просто сперло дыхание, и человек чуть похрипывал на вдохе, сам этого не замечая. Трясущимися руками завинчивал колпачок дорогой чернильной ручки с золотым пером, уронил на пол свой бесценный ежедневник - и не заметил этого. А потом, рывком дернувшись из кресла, в три шага обежал стол и замер прямо за спиной вошедшего, почти прижавшись к нему, восторженно рассматривая его волосы, шею, плечи - то, что ближе, то, что прямо перед глазами. Торопясь успеть, успеть рассмотреть, изнывая от спешки - а вдруг это ошибка? Вдруг сейчас все закончится? И этот парень ударит кулаком по столу, яростно сверкнув на него матово-черным взглядом - метнется к двери, замрет на пороге - и исчезнет в гулкой тишине коридора. Опять исчезнет. Успеть насмотреться. Хотя бы только насмотреться. Вот так - рядом, в упор, когда одним наклоном головы можно прикоснуться губами к этой белой, такой нежной вблизи коже. Успеть почувствовать запах этой кожи, чуть терпкий, бьющий в голову, сводящий с ума и лишающий выдержки. Затаив дыхание, всем телом ощущая потряхивающую его изнутри дрожь, человек всё же медленно поднимает руку. Понимая, что - не надо... Что сейчас всё испортит. Но это выше его сил. Пусть на мгновение...На долю мгновения... Но - дотронуться пальцами до этой кожи. До этой, пульсирующей под кожей шеи голубоватой жилки, еле заметным касанием бьющей ему в палец. А вошедший стоит. Не шевелится. И не уходит. Не открывая глаз, он медленно поворачивает голову, склоняет ее к плечу, открывая длинную, изящную шею, оставляя её совершенно беззащитной, подставляя под прикосновения. По шее, еле касаясь, проходят чужие пальцы - горячие, вздрагивающие, еще не верящие этой добровольной сдаче. Чужие пальцы пугливы и беспокойны - они чуть прикасаются к шее красивого, черноволосого мальчишки, готовые в любую секунду сорваться, метнуться в сторону. При малейшем недовольстве, при малейшем знаке, что они, пальцы, что-то поняли не так... И это не им, а кому-то другому разрешено пробегать по черным, до отливающей синевы, волосам, по шее, по худощавому, точеному плечу, открытому воротником трикотажной рубашки. Но недовольства - нет. И согласия нет. Вообще ничего нет. Тишина. Пальцы смелеют. Они уже не едва касаются, а гладят, ласкают, проникая в черные, посверкивающие волосы, гладят затылок, выскальзывают на висок, спускаются на щеку, подбородок. И снова - к шее. Пальцы не сдерживаются - уже жадно трут, сдавливают кожу, поняв, что случилось чудо и их - не отбросят. Переходят на горло, захватывают подбородок, сбегают к выступающим ключицам - и опять устремляются вверх. Ласкают шею, нежно дотрагиваясь, обегают ласковыми прикосновениями лицо . Пытаются чуть развернуть голову, приблизить пухлые, выразительные губы - но чуть-чуть, ещё боясь, ещё опасаясь... Чтоб не спугнуть, не взять больше, чем предложат. Черноволосый парень медленно доворачивает голову так, чтобы стоящему сзади было удобно. Глаза прикрыты, он затаил дыхание и, кажется, совсем не дышит. Побелевшее лицо, испарина, выступившая на висках. человек сзади не всматривается, он не успевает понять, что значит эта бледная, похолодевшая кожа, эти крошечные прозрачные капли пота бисеринками рассыпавшиеся по корням волос. Он видит только губы... По- юношески припухлые, упругие, сейчас - жестко-закаменевшие. Такие желанные, такие...живые. Человека колотит всё отчетливей, он уже не может сдерживать эту дрожь, она сильнее, она обессиливает его. Длинные, выразительные, ледяные пальцы сжимают его ладонь - успокаивая, придавая уверенности, словно, делясь принятым решением. Человека медленно, неотступно, начинает заполнять тепло. Странное, неожиданное тепло, подаренное прикосновением и пожатием заледеневших, изящных пальцев... Он подается вперед, прижимается к черноволосому парню, губами нащупывая мочку уха, чуть скрытую стильно подстриженными волосами, приникая к ней: - Эма...Эмка...Ты.. Это... Ты - правда?... Можно?!...Можно?!... - еле слышный горячечный шепот, чуть хрипящий на вдохах, прерывается и пропадает. Парень с черными волосами на долю секунды замирает, цепенеет, потом с некоторым усилием, чуть кивает головой. Молча. Можно. И уже - сразу же - к его губам приникают чужие губы - еще пугливые, неуверенные, но такие восторженные, благодарные. Он чувствует на плечах, на спине - чужие руки. Они прижимаю, стискивают, гладят. С усилием он преодолевает всё, что бунтует, сопротивляется внутри, требует немедленно перестать, прекратить. Раз он вернулся. Раз он не мог не вернуться. Значит, будет так!... И сам, своей волей, решительно обнимает за плечи стоящего рядом человека, который утыкается лицом ему в шею, жадно-радостно ощупывая стройное, худощавое тело в своих руках. Его дыхание, чуть хрипящее на вдохе - единственный звук, распарывающий сдавленную тишину кабинета. Объятия становятся сильнее, жестче. Руки человека, потерявшие контроль над собой, забираются со спины под трикотажную рубашку, проходят по позвоночнику, поднимаясь под тканью к плечам черноволосого парня, ласкают их, сильно сдавливая, гладят бока. Парень внезапно прерывает поцелуй, чуть отклонив голову назад пристально смотрит на человека, которого обнимает. Видит в его глазах - изумленно-растерянных - испуг и беспомощность. И - одним волевым движением сдергивает с себя белую трикотажную рубашку с синим воротником. Остается обнаженным до пояса, снова решительно обнимает за плечи, потрясенного открывшейся картиной его голого торса, человека. Сам кладет себе на плечи его руки, словно, заставляя обнять себя - пока человек, потрясенно-восторженно, рассматривает его тело. Сам снова приникает к губам человека, безжалостно давя взрывы протеста там, внутри, где сердце. Где больное, истерзанное шквалом эмоций, сердце посылает болевые сигналы, заходясь в крике, что так - нельзя! Но так - нужно. И он подставляется под горячие, ласкающие его руки. Человек хрипло шепчет, что тут, в кабинете - неудобно. Совсем неудобно. Вот, дверь... Комната отдыха. Он же - начальник, у него есть специальная комната отдыха. Там есть хороший диванчик... Он дрожащими руками, ищет на столе ключ от комнаты, находит.Недоверчиво-восторженно смотрит на парня. Все это время парень держит человека в объятиях, не выпуская. Они так и заходят в эту комнату отдыха - обнявшись. Войдя в комнату, человек словно отпускает тормоза. Он обнимает черноволосого парня страстно, горячо, жадно. Разворачивает его спиной к себе, стискивает обеими руками, лаская грудь, бока, живот... Руки скользят вниз, к брючному ремню. Парень замирает, не дышит. Внезапно, в самое ухо - горячий, настойчивый, возбужденный шепот: - Почему ты вернулся?!... Черт. Не надо! Он не был готов к этому вопросу. И плотнее прихватил ладонями обнимавшие его руки. Лишь бы пронесло. Лишь бы тот, второй - не задумался. И самому - не думать. Только - не думать!... Ни о чем!... Но человек, сжимающий в объятиях полуголого парня - умен. Ах, как он умен! Жизнь стала для него страшным учителем, он сумел это пережить, и увидеть истинную причину происходящего, там, где ее так наивно пытаются скрыть, для него - не проблема. Он внезапно, обеими ладонями, с силой, сжимает лицо парня и, заламывая тому шею, рывком разворачивает к себе. Внимательно - очень внимательно - смотрит в глаза. В них всё, что он так боялся увидеть. И знал, что увидит. А ещё он видит в матово-черных, прекрасных глазах - слезы. И, не чувствуя, как у самого на глазах выступают слезы, не ощущая, как начинают нервно подрагивать его же губы, утыкается лбом в лоб мальчишки, и, почти беззвучно, шепчет: - Пожалел? Парень, запрокинув голову, молча, не мигая, напряженно смотрит человеку прямо в глаза. Если он моргнет - хоть раз - слезы, затопившие глаза, потекут по щекам, он этого не хочет. Отвернуться невозможно - ладони человека с силой сдавливают лицо. Остается - смотреть, не мигая. Человек бережно прикасается губами к губам парня, потом проводит по ним большим пальцем правой руки... Сам себе отвечает на свой же вопрос: - Пожалел. Эмка, не надо!... Оно того не стоит, поверь мне. И, словно, бросаясь с обрыва, резко разжимает руки, освобождая это потрясающе красивое, бледное лицо... Уверенным движением разворачивает к себе парня, поправляет на нем брюки, хочет их застегнуть. Оглядывается в поисках белой трикотажной рубашки с синим воротником. Внезапно его руки перехватывают два ледяных захвата, с силой до боли, сдавливающие запястья, не позволяющие даже шевельнуться. Парень, не мигая, смотрит человеку в глаза, не позволяя закончить начатое... И молчит. Человек смотрит на него - утонченного, красивого, полуголого, с черными, переливающимися в свете лампы волосами - и, последним усилием воли, понимая, что это, может быть, последний подарок, который отпускает ему судьба, всё же пытается настоять на своем. - Эмка...Не надо. - голос его дрожит и срывается, но он настойчиво продолжает говорить... Почти шептать. - Не надо жалеть. Я не люблю, когда жалеют... Я не знаю, как ты узнал, это неважно. Плохо, когда жалеют. Но, знаешь, от тебя я бы и это принял. Понимаешь?... От тебя - даже жалость. Но... Я же вижу, как тебе...И я не хочу. Ты хотел поддержать?... Так ты уже поддержал, понимаешь?! Тем, что вернулся - поддержал. Мне этого достаточно, поверь. Я видел, что ты ко мне - вернулся. И я буду это помнить. Да я за последние годы не был таким счастливым, как в тот момент, когда тебя на пороге увидел. А потом рядом стоял и на тебя смотрел. Эмка, всё хорошо, правда... Ты - иди. Иди сейчас, ладно?... Я хочу...Побыть один. Мы потом созвонимся, всё решим... Не хочешь сниматься - не надо, я пойму. А сейчас - иди, пожалуйста. И отвернувшись, не глядя на черноволосого парня, человек, словно, обессилев, опускается на мягкий диванчик. Утыкается лицом в ладони - и замирает. Захлестнувшая его тоска и холод настолько страшны и тяжелы, что он боится шевельнуться, чтоб не выдать себя, не сорваться, не вцепиться обеими руками в это прекрасное, худощавое тело, чтобы закрыться, защититься им - хоть на несколько минут! - от того, что давит, непрерывно, безжалостно давит, отбирая последние силы... Пусть уходит! Пусть Эмка уходит! Это было бы слишком большим чудом... А он - ничего... Он справится. Он - привык. Только... Давит-то как. Опущенная голова, безысходно поникшие плечи. Очень тихо. Только хрипловатое тяжелое дыхание рассекает звенящую тишину комнаты отдыха. Парень с черными волосами делает шаг к двери. Замирает, оборачивается... Смотрит на сидящего на диване. Спиной вперед делает еще шаг к двери. Шумно вздыхает, прерывая звенящую тишину. Решительно возвращается, подходит к диванчику, опускается на колени перед сидящим в оцепенении человеком. Резко отбрасывает его руки, рывком поднимает ему голову, сжимает ладонями лицо, не позволяя отвернуться, не мигая, смотрит в глаза. И - яростно, с силой - приникает губами к губам человека. Не позволяя отвернуться, отстраниться, он целует сидящего на диване человека так жадно, что у того перехватывает дыхание, ему не хватает воздуха. Он пытался!... Он честно пытался - отказаться. Прогнать! Освободить от себя! Но то, что творит этот парень - Эмка! - выше пределов человеческого терпения... И человек на диване порывисто обнимает худые плечи черноволосого парня, стоящего перед ним на коленях, отвечает на его поцелуи. Они целуются так яростно и страстно, словно через пять минут их обоих должны расстрелять. Человек на диване не замечает той секунды, когда черноволосый парень сбрасывает оставшуюся на нем одежду, и вот он уже стоит рядом с диваном - полностью обнаженный, прекрасный - решительно стаскивая с человека рубашку "поло", расстегивая ремень джинсов. И потом человек получает свой подарок судьбы! Диванчику в комнате отдыха подобное и не снилось. Он ласкает, обнимает, целует это красивое, подставляющееся ему тело. Наваливается сверху, стискивает в объятиях, целует запрокинутую шею, выступающие ключицы, грудь... Чуть прикусывает соски, тут же обводя, лаская их горячим, влажным языком, чувствуя, как изгибается, вздрагивает под ним от каждого прикосновения самый красивый в мире черноволосый парень. Его последняя в этой жизни любовь. Человек сдавливает это прекрасное тело, словно силясь запомнить наощупь, целует живот, бедра, сдавливает пальцами упругие ягодицы... Ласкает, раздвигая, длинные стройные ноги... Входит в это тело, придушенно-потясенно ахает, не слыша сам себя - потому что такой горячий, такой тугой - слышит болевые хрипы и прорвавшийся, сквозь стиснутые зубы, стон, и его затопляет волна безумного, фантастического восторга и наслаждения. Он не чувствует, как по лицу у него текут слезы, не чувствует, как он хрипит и задыхается. Накрывшая волна оргазма, блаженно выламывающая его собственное тело, почти лишает сознания. Он, бессильно, в изнеможении, падает вперед, прижимается, обнимает трясущимися руками прекрасное тело, подарившее ему еще на несколько минут - на несколько бесценных минут! - ощущение, что он - жив, и что всё ещё будет хорошо. Сил у человека не осталось. Он замирает, закрыв глаза. Парень, только что лежавший рядом, вдруг исчезает куда-то. Решительные, ласковые руки укладывают человека поудобнее, поправляют диванную подушку в изголовье... Его укрывают его собственной рубашкой "поло". Горячие, уверенные в свое правоте, губы на миг прижимаются к его губам. Севший, хриплый от боли, напряженно-усталый голос. - Сергей, ты отдыхай. Сколько нужно - столько отдыхай. Ты - начальник, тебе можно... Постарайся уснуть. Я пойду. Завтра тебе позвонит от меня парень - пятое место Блекпула, мы вместе там были. Он тебе поможет закончить программу, он отличный танцор. Всё будет хорошо, поверь! Я пойду. Человек собирает последние силы, его пугает вопрос, но он должен спросить. - Эмка... Почему ты вернулся? - и зажмурившись, холодея от тоскливого ожидания, пытается заранее угадать ответ... Пожалел?!... Пожалел тебя, старого, больного дурака?! - Потому что ты - замечательный, Сергей. Ты - удивительный. Черноволосый парень, подобрав с пола свои вещи, бесшумно выскальзывает из комнаты. Лежащий на диване человек знает, что это - неправда. Но она так сладка, это неправда, так волшебна, она придает столько сил. Это поможет продержаться еще какое-то время. Обязательно поможет. Эмка, ты даже не представляешь, что ты сейчас, тут, в этой комнате, сделал. Просто немножко поделился жизнью. И ведь не объяснишь. Человек, устало лежащий на диване не замечает, как плавно соскальзывает в сон. Ему снится Эмка. Его последняя в этой жизни любовь. Когда Эма Градиевский, медленно, чувствуя непроходящую боль в сердце и дискомфорт во всем теле,шел по коридорам телецентра в поисках выхода, у него перед глазами снова и снова всплывала картина. Нет, не того, что сейчас произошло в кабинете Сергея Мещерякова. Того, что произошло за полчаса до этого, на одном из этажей. В своем кабинете Сергей его обнял... Хотя ему никто этого не разрешал. Выразительно провел ладонью Эме по щеке и сказал "мой хороший". И, в довершение всего - внимательно глядя в глаза, пригласил к себе домой на "чашку кофе". Сегодня вечером. А не слишком ли много себе позволяете, господин режиссер программы?! Выскочив из кабинета Сергея, от души хлопнув дверью - а потому что нечего ни с того, ни с сего обнимать за плечи, гладить по щеке, смотреть таким восторженным взглядом, а потом еще и на кофе вечером к себе приглашать! - Эма, как и все, кто редко бывает на телецентре, элементарно, заблудился в безумном количестве коридоров. Он шел искать лифт - гневный, возмущенный, потому что он не давал ни малейшего повода для подобного поведения! - а, вместо лифта, пришел, почему-то, к какой-то кофейне, двери которой были открыты. Там, судя по всему, проводился банкет. Порядка двенадцати человек - мужчины, женщины, пара лиц даже показалась Эме знакомой - что-то радостно отмечали, смеялись, чокались бокалами на высоких ножках. Поняв, что зашел не туда и лифта тут не предвидится, Градиевский уже развернулся, чтобы уйти, но тут за одним из столов встал большой, рыхлый мужчина в очках, поднял бокал - видимо, собирался произносить тост. Эма, непроизвольно сдержал шаг - ему стало интересно, как произносят тосты работники телевидения. - Дорогие друзья! - жизнерадостно начал рыхлый. - Мы тут... Ну, я вижу, все солидные люди тут... Итак. Я хочу поднять этот бокал за нашего друга. Он сейчас отсутствует. Всё работает, работает. Не смог придти... Итак, я хочу выпить за Сергея Мещерякова - фанатика телевидения, отдавшего ему всю свою жизнь. Потому что, как вы все знаете, наш друг, к несчастью - болен. И, к счастью - неизлечимо. С чем мы все его и поздравляем! Все засмеялись, застучали сдвигаемые бокалы. Какая-то женщина кокетливо прочирикала: - Ой, Левушка!...Ну, вы уж скажете. - А что? - вздернулся со своего стула рыхлый Левушка, произносивший тост. - Это все знают, ни для кого не секрет. А характер у него, надо сказать, говенный. Поэтому лично я могу его с этим - только поздравить. И банкет пошел дальше, своим чередом. Эма замер. Просто замер. Он пытался переварить то, что только что услышал - и не мог. Он не мог понять, что сейчас сказал этот рыхлый, гнусный Левушка. Поздравляем - с чем? С тем, что - "неизлечимо"?! Это - про кого?! Про этого гада, пригласившего его вечером к себе, на "чашку кофе". Про гада, который зачем-то только что обнял его за плечи, погладил по щеке, назвал "моим хорошим". Он, гад, что - болен? Что это еще за новости?! - Вот сволочи! Подонки!... - Эма услышал тихий голос за спиной, обернулся. Рядом с ним стояла девушка, которую он несколько раз видел рядом с Сергеем. Кажется, его ассистентка. Или - помощница. Приятная, милая девушка с тяжелым, каштановым пучком волос на затылке, в джинсах и салатовой маечке... Сейчас девушка не была милой - она с ненавистью смотрела в сторону открытой двери кофейни... - Вы слышали?...Слышали, что этот подонок сказал?!... - она чуть не плакала, прикусывая губу. - Сергей Николаевич - он же замечательный!... Он - талант!... А эти - толпа бездарей!... Половина из них на его идеях и проектах выскочили!... Скоты!... Как они могут?!... Жрать и ржать над тем, что он... Сволочи!... - Он - болен? - Эма не узнал свой, ставший каким-то механическим голос. - Что с ним?... - Онкология... Там плохо всё... - Сколько?... - тем же механическим голосом спросил Эма... - Год, от силы полтора... Может - меньше... Но он запрещает об этом говорить, вплоть до увольнения с программы... Он не хочет, чтобы знали, чтобы жалели... - девушка печально смотрела в пол, говорила тихо. - Он такой замечательный, он старается быть веселым - чтоб мы не думали, что с ним... Он так торопится жить, понимаете?!... Торопится успеть, все, что можно - успеть!... Еще проект, еще программу!... Вот сколько времени хватит... Он так радовался идее вашей программы - про танцы... И так хорошо, что вы пришли - он при вас такой веселый, радостный!... У нас все получится, вы не сомневайтесь!...Мы вашу программу лучшей сделаем, вот увидите!... И как же хорошо, что вы его поддерживаете... Он непростой, конечно, человек... Ну, режиссеры простыми и не бывают... Но Сергей Николаевич так радовался, что вас нашел, он мне сам сказал, что вы для него - подарок... А любая положительная эмоция ему сил прибавляет... Так что вы приходите к нам почаще, пожалуйста!... он с вами совсем другой становится... И, словно, вспомнив что-то, вдруг испугалась: - Ой, вы только не говорите ему, что я вам сказала, ладно?... И про болезнь, и про вас... Он мне голову оторвет!... Не скажете?!... Пожалуйста!... Эма пообещал, что - не скажет... Расстроенная своей болтливостью девушка собралась уходить... - Погодите... - остановил её Эма. - Как мне вернуться к кабинету... Сергея Николаевича?.. И пока шел обратно к кабинету - из которого совсем недавно выскочил, треснув кулаком по столу и хлопнув дверью - всё пытался понять, что он сейчас, рядом с этой кофейней, услышал... Он-то думал, что Сергей - странный. Чрезмерно восторженный, чрезмерно радующийся. Подозрительно добрый... А он просто - как сказала эта девушка? - торопится жить! Очень торопится жить! Потому что у него крайне мало времени. Эма не знал, зачем он возвращался в кабинет Мещерякова. Он просто не мог уйти. Вот так - уйти. "Подарок"?... А это - как? Улыбки Сергея. Его прикосновения к руке. Его восторженная радость, когда Эма появлялся на пороге. Он, Эма, для Сергея - "подарок"? Уже подходя к двери кабинета Мещерякова, Градиевский всё еще не знал, зачем он возвращается. А вот, когда шагнул на порог - понял сразу же, в долю секунды... Когда увидел лицо Сергея, слезы у него на глазах. Слезы из-за него, из- за Эмы Градиевского. Которые он попытался безрезультатно скрыть. Стоя на пороге кабинета Эма в одно мгновение понял всё про режиссера Сергея Мещерякова, и про его отношение к нему, к Эммануилу Градиевскому. Говорят, безответная любовь тяжела. теперь, глядя Сергею в глаза, он понимал, что любовь непрошенная, которую не просил и не ждал, тяжела не менее... А еще - надо сделать так, чтоб он не плакал. Как минимум, из-за него, из-за Эмы. Эти подонки там, в кафешке, поздравляли друг друга с тем, что у Сергея - "неизлечимо"?!... И - радовались?!... Эма не может его вылечить... К сожалению. Но, единственное. Единственное, что он может, чтобы поддержать. Защитить. Закрыть собой от этого мерзкого хохота. Эмка понимал, что то, что пришло ему в голову - то, что он должен был, не мог не сделать! - делают только один раз, рывком... Или - не делают никогда!... Долю секунды он колебался - думал только "Стеф... Стеф..." - и шагнул в кабинет, плотно закрывая за собой дверь... Подойдя к своему дому в Романовом переулке - дому, в котором его ждал Стефка! - Эма Градиевский присел на металлическую оградку скверика в центре двора... Его не держали ноги, болело сердце... Не переставая, последние несколько часов - с телецентра - болело сердце... Он медленно потянул из кармана брюк купленную впервые в жизни пачку сигарет... Что-то мешало её вытащить, пачка за что-то цеплялась, вынималась с трудом... Он, не глядя, все же выдернул ее, нащупал в кармане новенькую зажигалку... Облегающий пачку целлофан соскользнул легко... Как?... Как объяснить Стефке то, что он сделал несколько часов назад?!... Это возможно понять?!... Хоть один нормальный человек поймет?!... Если ему рассказать про телецентр... Про комнату отдыха... Про диванчик... Про то, что он позволял делать с собой на этом диванчике... Про то, как пытался изогнуться так, чтобы тому - другому - было удобнее, и он не тратил слишком много сил... Как объяснить, что он должен был это сделать... Потому что иначе - не мог... Нельзя было иначе... Только объяснить это - невозможно... Мысль - ничего не говорить Стефке - даже не возникала... Они были слишком едины, слишком близки, чтобы вот так - врать... А объяснить он ничего не сможет... И Стефка его не простит... Черт, как же болит сердце!... Давно такого не было... Эма почти не помнил, что происходило в кабинете Сергея, что делал с ним Мещеряков, что делал он сам... Память затуманила произошедшее, только ныли чуть потянутые от непривычных движений мышцы... И болело сердце. Градиевский потянул из пачки сигарету, непривычно держа, поднес к губам... Стефка его не простит... И будет прав!... Только не мог он иначе... И объяснить ничего не может... Странный, картонный привкус фильтра царапал язык... Распухшие от поцелуев губы с трудом удерживали сигарету... Стас говорит - не сметь курить!... Полетит дыхалка, не будет призовых мест... А что делать, если по-другому не получается?... Эма старательно думал о том, что говорил Стас, чтобы не думать о том, что произошло... И о том, что произойдет, когда он поднимется в их со Стефкой квартиру... Стефка захочет уйти... Сразу же... Это понятно... Уже поздно, вечер... Если Игорь не сможет за ним приехать, надо будет его отвезти... Куда он скажет... Уж эту малость Стефка ему разрешит?!... А где ключи от машины?... Куда он их бросил в последний раз?... Блять, как больно-то!... Чиркнуло колесико зажигалки, вспыхнувший столбик пламени охватил кончик сигареты... Взметнувшаяся из ниоткуда рядом рука - тонкая, загорелая - мягко выдернула у него из губ сигарету... Швырнула за оградку... Решительно выцепила из его пальцев зажигалку... Отправила в полет за выброшенной сигаретой... - Эма!... Ты с ума сошел?!... Ты что творишь?!... Еще курить начни!... - Стефка стоял прямо перед ним, страшно возмущенный, взвинченный и напряженный. - Почему ты тут сидишь?!... Пошли домой!...Я тебя полдня жду!...И ужин сгорел... Я в окно смотрел, отвлекся... Эма медленно поднял на него помертвевшее, абсолютно белое лицо с капельками пота на висках... Матово-черные глаза были непроницаемы и равнодушны... - Я тебе изменил... - Что?... - Стефка дернулся, продолжая смотреть на него напряженно-внимательно. Казалось он не понял прозвучавшей фразы, разглядывал что-то более важное... - Я тебе изменил... - безразлично повторил Градиевский. - И я пойму, если ты не захочешь меня больше видеть... И опустил голову... - Послушай меня, мой дорогой... - Стефка навис над Эмой, как ястреб над кроликом, и, возмущенно сопя, почему-то начал ощупывать карманы его брюк. - Бурчать себе под нос ты будешь у себя в клубе! Детям!... Может быть, они поймут... Я - не понимаю!... У меня к тебе только один вопрос - ты таблетку выпил?!... - Какую таблетку?... - Эма удивился так, что опять вскинул голову, посмотрел на Стефку. - Ты слышал, что я тебе сейчас сказал?... У меня нет с собой таблеток... - Эммануил Градиевский, хочу вас расстроить... Причем - трижды!... - побелевший Стефка яростными рывками дергал Эму, вынудив-таки того встать, и уже откровенно зашарил по его карманам. - Во-первых, у вас - больное сердце!...И вам предписано принимать лекарства! В частности - таблетки... Помолчите!... Во-вторых, эти самые таблетки, которые вам предписано принимать в момент приступа - вот они!... В вашем правом кармане!...Лежат там с обеда...И вы сейчас будете их принимать!... И только посмей сказать "нет! - я тебя убью!...Открывай рот!... Глотай!... Вот так!... И, в-третьих, мне абсолютно непонятно и неинтересно, что вы там бурчите себе под нос, поэтому мы сейчас идем домой, спокойно сядем на кухне, и, если уж вам так хочется бурчать - вернемся к этой теме... Стефка, заставивший Эму проглотить лекарство, стоял перед Градиевским, уперев руки в боки, ноздри его возмущенно раздувались, а глаза, буквально, метали молнии... Он был такой... непривычный, непохожий на себя, что Эма растерялся... Что ждать от такого Стефки - он не знал... Вопрос с машиной и поиском ключей, явно, зависал в воздухе... Но Стефан Лилла не ограничился первым произведенным впечатлением... Жестко прихватив Эму за локоть, он рывками потащил его к подъезду, только яростное сопение доносилось... Градиевский, на всякий случай, решил не спорить... У него просто не было сил... Когда они оказались в квартире, Стефка, ногой захлопнув входную дверь, и, все так же яростно сопя, потащил Эму за руку в его собственную кухню, где подсунул под него барный стульчик, обеими руками с силой надавил на плечи и вынудил на этот стульчик сесть... А сам отошел к окну... Посмотрел - по периметру стекла - на окно, посмотрел на Эму... И - перешел к раковине... Постоял там минуту, потом вдруг подошел к сидящему на барном стульчике Эме, обнял его, провел рукой по черным волосам и тихо сказал: - Рассказывай... А сам продолжал крепко держать его за плечи... Градиевского затрясло... Он попытался отстраниться, но руки Стефки - тонкие, но сильные - не позволяли отодвинуться ни на сантиметр... - Рассказывай... И Эма - рассказал... Как несколько часов назад изменил Стефке... Рассказал про объятие, после которого сбежал из кабинета... Про кафешку... Про тост... Про то, как вернулся... Про диванчик... Про то, что именно он делал на этом диванчике он не рассказал - он сам этого почти не помнил... Сказал, что - да, было больно... Каждую секунду он ждал, что Стефка отшвырнет, оттолкнет его, поэтому нервно водил длинными, изящными пальцами по обнимавшей его тонкой руке - может, удастся перехватить эту руку, задержать Стефку рядом еще хоть на несколько мгновений?.. Потом внезапно Стефка прикоснулся губами к его виску: - Сумасшедший... Ты из-за этого решил закурить?!... Эма, уже обнимавший Стефку обеими руками, чувствовал, как что-то начинает биться изнутри, пробиваться вверх, перехватывая дыхание, пытаясь затопить влагой глаза: - Стеф... Я... - Я уже понял - ты мне изменил... Эмочка, ты сейчас помолчи, пожалуйста... Ты еще белый весь, не напрягайся.... Просто послушай меня, хорошо?... - тонкие пальцы Стефки гладили Эму по лицу, по волосам, по шее. - Если ты думаешь, что мне сейчас легко - ты ошибаешься... Мне сейчас очень нелегко, не представляешь, как... Но не это главное, понимаешь?... Главное - это то, что я тебя люблю, а ты любишь меня... И мы оба это знаем... Это - самое главное... И ещё... Я не знаю, как сказать, какими словами... Как объяснить... Но - ты правильно сделал... Это ужасно звучит, но это так... Ты все правильно сделал... Нельзя было иначе... Я это чувствую, вот тут... Худенький кулак несколько раз ударил по серой, широкой футболке - туда, где сердце... - Ты дал человеку силы жить и бороться... Я это понимаю... Мне больно, но я с этим справлюсь... Потому что я понимаю, ПОЧЕМУ ты это сделал... Перестать себя терзать и научись уже, пожалуйста, пить таблетки вовремя... И - Эмочка, давай уже ужинать!... Всё, что было в доме я сжег - ждал тебя и нервничал - осталась только пицца... Пиццу на ужин мы переживем?... И вот тут Эма заплакал... Обеими руками схватившись за Стефку, уткнувшись лицом ему в плечо - в голос, навзрыд... А тонкие любящие руки обнимали его все крепче и крепче, гладили, успокаивали... Помогали выдержать и устоять... И, чем крепче они обнимали - тем меньше болело сердце... Пиццу они так и не приготовили... Эма сам не понял, когда и каким образом Стефка умудрился перетащить его из кухни в спальню... Здорового парня, выше его на голову... И там Стефка - ставший враз ласковым, как котенок, но непреклонным - заставил Эму раздеться, уложил его в кровать, устроился рядом и гладил Градиевского по голове до тех пор, пока тот не провалился в живительный, восстанавливающий силы, сон... А вот когда посреди ночи Эма проснулся, как от толчка... И увидел, ощутил, прильнувшего к его груди спящего Стефку... Вот тогда разговор прошел совсем на других тонах... И проснувшийся от жарких, жадных поцелуев Стефка даже опомниться не успел, как его уже ласкали, обнимали и стискивали до хруста костей любимые руки самого дорогого, самого родного человека, которого он знал и понимал, как самого себя... Руки Эмы Градиевского... А утром позвонил Игорь... И в двух фразах рассказал Стефке, что они со Стасом вчера попали в крупную драку, но, вроде, обошлось без последствий... А еще сказал, что из клуба его увольняют... Кто-то из родителей нажаловался руководству... Сказал, что "педик" не должен работать с детьми... Но о последней новости Стас еще не знает... Игорь не может собраться с духом ему об этом рассказать... Особенно после вчерашнего... И попросил Стефку с Эмой подъехать - с ними будет спокойнее... Сразу ставший растерянным, испуганным ребенком, Стефка расстроился за брата до слез... Эма схватил его в охапку, самостийно принял командование на себя - и через двадцать минут они уже стартовали из Романова переулка по адресу проживания главного тренера "Танцевальных надежд" Стаса Кучуна... Что характерно, ключи от машины нашлись сразу же.