О ТАНЦАХ И О ЛЮБВИ... ЧАСТЬ 2.

***** Две напольные лампы-подсветки с трудом пронизывают ночной мрак, затопивший танцевальный зал. Пластиковые рамы окон еле сдерживают распирающую их снаружи черноту. Робкие лучи света, бьющие из двух противоположных углов, встречаются на середине зала, радостно схлестываются - и рассыпаются рассеянным световым маревом, на уровне груди стоящего человека, поглощаемым тьмой. В зале плотный, непобедимый полумрак. Паркетные доски - каждая из которых при укладке была лично проверена и перепроверена пальцами, на ощупь, ровная ли, нет ли щелей или зазубрин на стыках - сросшиеся в единое паркетное покрывало, в сверкающую отполированную дубовую массу, то и дело, вспыхивают отраженными золотистыми искорками преломляемого света... Кажется, что эта масса живет своей, отдельной жизнью, с пониманием и тактом предоставив себя тем, кто сейчас на ней - один - стоя, другой - сидя у его ног - ищут, может быть, самые главные для себя слова. Или - не слова. Они уже несколько часов в танцевальном зале. Тот, кто готовил этот зал для сегодняшней ночи, продумывал освещение, музыку, которая звучала эти несколько часов - сейчас звучала божественная "La Boheme", Шарля Азнавура - предусмотрел, казалось, все, что можно... Сидящий в данную минуту у его ног красивый черноволосый парень с зелеными глазами - полностью обнаженный - располагался на нешироком, плотном, качественном спортивном мате. Этот мат ждал своего часа на сцене, аккуратно сдвинутый в угол. Нет, когда все только началось - он был не нужен. Время повернуло вспять, а тогда, десять лет назад, никакого спортивного мата в этом зале не было... А вот потом он стал необходим. Потому что, когда спиной - цепочкой позвонков, заметно выступающих под кожей на худощавой тонкой спине - по паркету, несколько раз. Через какое-то время становится больно. А также локтями и коленями - на паркет. Тоже больно. Паркет жесток и неумолим. Он прекрасно держит нагрузку, выдерживает удары подошв и каблуков в танце, выдерживает нагрузку, тяжесть, давление. Он не знает и не понимает, как выдерживать - нежность. Как принимать упиравшиеся в него ладони, локти, колени, сотрясаемые нахлынувшей и затопляющей страстью. Как принять узкую, хрупкую спину, выступающие позвонки, которые вжимались в него все сильнее и яростнее. Паркет никогда не готовился принимать - любовь. Он не знал, что ему делать - и оставался жестким и неумолимым. Отсюда - спортивный мат, принесенный из физкультурного зала. Чтобы тому, кто сидит сейчас у его ног, было комфортно. Две пачки сигарет, пепельница и, лежащая рядом с ней, зажигалка - на краю сцены. Термос с горячим кофе. Пластиковые стаканчики. Музыкальная установка. Он всё продумал. Всё. И сегодняшняя ночь - стала его личной битвой с прошлым. С собственной глупостью, трусостью, черствостью семилетней давности. Стала - его Азовом, его "Орешком". Стас Кучун очень любил историю петровских войн.. И - памятуя навороченное им лично семь лет назад, ненавидел рефлексию. Рефлексия - с того времени - стала его личным врагом. Можно было совершить ошибку в жизни, обидеть, предать. А потом - годами напролет! - томно проживать историю своей моральной деградации, тонко анализируя и выясняя предпосылки и причины, приведшие к подобному нравственному падению... И посыпать голову пеплом. И - страдать. Лепить историю собственной подлости - как памятник самому себе. Вместо того, чтобы оторвать задницу от дивана - и исправить то, что наворотил своими руками. Вместо того, чтобы доказать всему миру - и самому себе! - что ты не законченный кретин, умеешь признавать свои ошибки и можешь сделать иначе. Можешь и хочешь! Хорош бы он был, если бы летом, в Керчи, когда Игорь - спустя семь лет - позвонил, он, Стас, не бросился бы выкручивать возникшую ситуацию по всем возможным направлениям! Дергаться навстречу, подтягивать к себе, обволакивать, заманивать, оккупировать. Возвращать своего Игоря. Любой ценой! А продолжал бы сидеть, унылым идиотом, вглядывающимся в суть того, что заставило его семь лет назад сказать именно эти слова. Да маразм заставил! Временное помрачение рассудка. И во что тут вглядываться? И что бы было с Игорем, пока он, Стас, предавался бы упоению самобичевания? На сколько хватило бы сил у парня, до того, как он окончательно бы сорвался? И - как именно он бы сорвался? Но Стас знал и другое: оставлять все, как было, делать вид, что забылось, не тревожит - тоже нельзя. Последствия бывают непредсказуемые. Его тренерский опыт многократно и убедительно демонстрировал ему, что рефлексия и искусственное "беспамятство" - как два края одного болота. И тут, и там - засосет к чертовой матери! Нельзя оставлять за спиной незакрытые болевые точки. Поэтому в любой возникшей ситуации, даже самой неприятной - надо искать брод. По центру. И он его - этот самый брод - уже почти нашел. Почти. Для того, чтобы выползти окончательно самому и вытащить Игоря - оставался один шаг. Самый последний. И, как он теперь понимал, самый непростой. За вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь Стас занимался только тем, что совершал невозможное: обыгрывал время, память, прошлое. Возвращал Игоря в те состояния, которые тот испытывал семь лет назад, десять лет назад... Заставлял заново проживать то, что было тогда - но сам поступал так, как диктовало ему сейчас сердце... И проживал те же самые моменты вместе с Игорем - по-новому. Создавал новое прошлое, творил новые воспоминания - для них двоих. Не жалел себя, не жалел Игоря. Не жалел сил и сердца. Он знал, чем завершит свою битву. Знал, каким будет итог. Цена этого выстраданного итога - легкая аритмия, накрывшая его сутки назад от одной только мысли... От одного предположения. Он даже подавился кусочком свиной отбивной, который с аппетитом жевал в этот момент, и кашлял - судорожно, шумно, напугав Игоря. Игорь, с паникой в зеленых глазах, в спасательных целях всё пытался врезать ему кулаком между лопаток, а Стас, кашляющий и всхлипывающий от кашля, уворачивался, потому что всё уже хорошо, и он теперь знал главное - каким будет итог того, что он задумал. Но на пути к этому итогу... Оставался последний шаг, который он сперва даже трогать не хотел. Слишком непростой вопрос... Зона ответственности Игоря. К которой они сейчас подошли вплотную. Стас стоял посреди полузатемненного зала. Его плечи, шея, лицо почти скрывала темнота. Роскошное, сильное, накачанное тело, попадавшее в перекрестье лучей подсветок, в игре свето-тени, завораживало рельефностью и отточенностью линий. Именно так - завороженно - смотрел на него снизу вверх сидящий у его ног Игорь. Запрокинутое красивое, тонкое лицо. Сияющие зеленые глаза. Ни следа усталости. Хотя, благодаря Стасу, ему сегодня досталось - и морально, и физически. Может ли он? Имеет ли он право? Какое искушение - оставить все, как есть! Ведь уже - почти хорошо! Почти все получилось. И зеленые глаза смотрят на него с такой любовью, с такой уверенностью в этой любви. Надо ли сейчас гасить в них это выражение? Опять возвращать назад? Ведь почти все получилось. Именно - почти... "Почти" - не вариант!. Стас, годами танцевальной и тренерской практики, приученный бороться в любой ситуации до последней секунды, чуть слышно перевел дыхание. Ничего - ничего! Мой мальчик - сильный! Он справится. И пусть на протяжении последних нескольких часов Стас стопроцентно ощущал, что Игорю сейчас - не больше семнадцати лет, чего он, собственно и добивался. И все реакции у него именно того времени - юношеские. Импульсивные. Искренне-откровенные. Беззащитные. Но, в то же время, как ненасытно-жадно он отвечал на яростные объятия Стаса, на его страсть. С какой взрывной готовностью подставлялся под руки, ласки, раскрываясь навстречу, задыхаясь в нетерпении. Значит, должен справится. Обязан! Стас обязан поверить, что Игорь справится со своей зоной ответственности. Стас медленно опустился на паркет, коленями уперся в край спортивного мата. Медленно запустил руку в черную, искрящуюся шевелюру сидящего вплотную рядом с ним красивого парня. Пальцы мягко перебирали пряди волос, ласкали голову. Зеленые глаза смотрели на него в радостном ожидании. Что - дальше? Какое чудо ты еще приготовил? Да. Те самые семнадцать лет. Надо ли напоминать?! Стас не мог точно сформулировать - почему, он не мог словами описать свои ощущения, но никогда не подводивший тренерский внутренний "компас" упорно требовал двигаться именно в этом направлении. Филигранно грассируя, тихо пел в зале Шарль Азнавур. La Boheme. Доверяя своему чутью и не имея привычки задавать самому себе лишние - не по делу - вопросы, Стас, как в пустоту, шагнул к последнему, за сегодняшнюю ночь, рубежу. Его рука нежно перебирала смоляные пряди Игоря, ласкала голову, шею. - Ста-ас... А мы сейчас...Что?...А... - Игорь попытался спросить, что будет дальше, но, сбитый гипнотизирующим взглядом Стаса, смешался и замолчал. Только смотрел - горящими от радости зелеными глазами. - А мы сейчас... Немного поговорим. - Стас продолжал ласкать длинную стройную шею. Смотрел на Игоря внимательно и заинтересованно. - У меня есть парочка вопросов. Если ты мне на них ответишь - я буду рад. - Конечно, отвечу. Спрашивай. - зеленые "кошачьи" глаза смотрят так ласково, так восторженно. Стас беззвучно скрипнул зубами. Должен. Он - должен. - Скажи мне...Тогда семь лет назад... Когда я тебя оскорбил... Ты из этого зала - куда пошел? Зеленые глаза - распахнулись, потрясенные. Голова дернулась - как от удара. Он даже попытался отвернуться. Хоп! Ладонь Стаса, уверенно расположившаяся там, где шея Игоря переходила в затылок, резко сжалась, лишая такой возможности. Вынуждая смотреть ему, Стасу, прямо в глаза. - Итак. Куда?... С красивого лица рывком сошел румянец. Игорь несколько раз пытался что-то сказать. Стас, сжавшись внутри в один пульсирующий комок, смотрел, как беспомощно подрагивали его горячие, упругие губы. Наконец, он все же собрался: - В бар. - Зачем? - Хотел напиться. - И всё? - Нет... - через паузу. - Не всё. - Что - ещё?! - Хотел... Хотел... - у него никак не получалось сказать - что именно хотел. Стасу больно было смотреть на враз изменившееся лицо любимого человека... Но по-другому сейчас было нельзя... - Так чего хотел-то? - его голос был нарочито равнодушен. Казалось, его даже не особо интересует то, о чем он спрашивает. - Хотел, чтоб тебя трахнули? Игрь судорожно сглотнул. Стас видел, как дрогнуло белевшее в полумраке горло. Стас чуть разжал руку, и он опустил голову. - Да. - Ну, ты не молчи, родной, не молчи. Говори. Хотел, чтоб тебя трахнули, так?... Кто угодно, первый попавшийся, так?...Где угодно - хоть в сортире, хоть в ближайшей подворотне, так?...Не слышу. - Так. - ответ он уловил не по звуку, скорее, по движению губ. - Мне назло, так? - Стас сам почувствовал, что начинает заводиться по-настоящему. - Назло, говорю, мне? Да? Смотри, типа, мудак, что потерял?...Так?! Нельзя оставлять за спиной незакрытые болевые точки. - Да. Так. - Стас не видел, но по чуть подсевшему голосу понимал, что потерявшие радостный блеск зеленые глаза медленно-медленно заплывают влагой. Он рукой подхватил Игоря за подбородок, дернул вверх. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Да. Все, как он и думал. - Ну, и как?...Понравилось?!... Как тебя в сортире щупали - понравилось?! Удовольствие получил?! - Стас уже почти рычал. - Нет. Не понравилось. - Игорь, которого он продолжал сжимать за подбородок, смотрел ему в глаза. Во взгляде - тяжесть воспоминаний, смущение, стыд. И - боль. Боль - за него, за Стаса. - А в Керчи?! Когда я тебя в баре нашел?!...Когда тот урод тебя за задницу щупал - нравилось?! - бешенство затапливало, грозило захлестнуть с головой. Он бился с ним из последних сил.Как мог, сдерживал рвущееся из груди рычание. - Когда он в майку твою блядскую ручонки совал - нравилось?!...Удовольствие получал?! - Нет, не получал. Только с тобой. - В Игоре, казалось, что-то щелкнуло, изменилось. Он уже сам подался вперед, к Стасу, не обращая внимания на то, что рука Стаса от его резкого движения сползла с подбородка и держала его за горло. - Только с тобой. Стас... - Только со мной. - Стас одним толчком руки отшвырнул от себя Игоря, растянувшегося на мате. Отвернулся от него. С силой сдавил ладонью лицо, глаза. Перед глазами заскакали яростные красные полукружья. - Только со мной... Блять... Дыхание было хриплым и рваным. Он не знал, что будет ТАК больно. Две тонкие прохладные руки крепко обняли его за плечи. Волна шелковистых волос прошла по спине. Стас почувствовал, как Игорь лбом прижался к его плечу: - Прости меня.- он все сильнее и сильнее стискивал плечи Стаса, явно, не собираясь того отпускать. Голос негромкий, но такой убежденный. - Прости меня. Обида, ярость, пережитой тогда, в Керчи, страх потерять, не успеть - погребли его под собой. С треском. - Значит, только со мной, да?! Ну, смотри, сам сказал... Стас резко развернулся, рывком, вцепившись в волосы, заломил Игорю голову - и впился, вгрызся в упругие, сладкие губы. Это был не поцелуй. Это была атака, захват, нападение. Наказание. Он до боли кусал поддающиеся, не сопротивляющиеся губы, чувствуя, как вздрагивает, то и дело, Игорь, когда зубы сжимают слишком сильно. Вздрагивает - но не отталкивает, не сопротивляется. Сам его обнял - сильно, решительно. Руки Стаса железным объятием сдавили стройное, худощавое тело. Пальцы вдавливались в смуглую кожу - до покрасневших пятен, до синяков - мяли ее, стискивали, сжимали. Он вдруг вскочил и рывками, зло дергая, потащил Игоря к сцене. Губы, зубы, язык продолжали терзать тонкую шею... На плечах оставались краснеющие на глазах следы укусов, по которым, то и дело, пробегал горячий, влажный язык. Сцена возникла на пути - барьером - внезапно. Он развернул послушное, поддающееся тело и - лицом, плечами, грудью - швырнул его к сцене. Игорь инстинктивно, чтобы не влететь в покрытие сцены лицом, головой, оперся на ладони. Край сцены, окантованный узким металлическим бортиком, жестоко саданул по животу, по бедрам. Две руки схватили его за бедра и чуть рванули назад. Теперь он стоял перед сценой, распластавшись по ней грудью и животом. А еще через секунду на спину ему рухнула пыщащая жаром, яростью и болью, тяжесть. Зубы безжалостно впивались в шею, в плечи, им на смену - на долю секунды приходил спасительный язык - и опять зубы. Словно на него, со спины, напал исходящий болью и отчаянием, волк. Сильные руки, как клещи, мяли, давили его, до боли стискивая плечи, грудь, спину, живот. Резкий удар по ногам, еще один, вынудили его расставить ноги, встать шире. - Значит - только со мной?! Только со мной, да?! Да?! - горячечный шепот ударил в ухо. Он возбуждал, сводил с ума. Подчинял. И требовал ответа. - Да! - в этом "да" было всё. Весь Игорь. В этой дьявольской смеси боли и удовольствия, наслаждения - потому что, даже укусы били по нервным окончаниям и затапливали волной восторга - у него внутри, один за другим, словно лопались давние, застарелые, не дававшие дышать, пузыри. Стыда за собственную глупость. Страха, что он не нужен. Сомнения, что единственный обожаемый человек захочет его любить. Страха потерять. Стыда. Стыда. Стыда. Ба-бах! И как нет ничего. Он свободен. Свободен! И он любит его! Любит своего волка - яростного, терзающего его сейчас зубами, ненавидящего и задыхающегося от боли, готового умереть за него - единственного, знающего чего он хочет, в чем нуждается, умеющего сжимать, стискивать его в объятиях так, что кости сами плавятся и обтекают. Он любит своего волка. И волк это знает. Теперь - знает. Стас, потерявший голову от ярости, страсти к этому красивому черноволосому мальчишке, от любви, ревности, обиды, не в силах остановить себя, ворвался в беспомощное, изогнутое перед ним тело одним рывком, сразу, без подготовки. Крик боли и страсти ударил в воздух, отразился от черной тьмы на потолке, рухнул вниз. Он вколачивался в него, снова и снова, задыхаясь, хрипя, не чувствуя, как по щекам медленно сползают одинокие слезы. Тело под его руками - отвечало. Вздрагивая от боли, от слишком уж резких движений, оно подавалось навстречу, принимая, вбирая, сливаясь с ним в одно живое существо. Только - хрипы. Тяжелое, надсадное дыхание. Иногда - стоны. И - Шарль Азнавур. La Bohema... Игорь даже не понял, когда исчезли вдруг руки Стаса. Тело Стаса. На пике наслаждения и боли, когда Стас, обхватив рукой за грудь, рванул его со сцены вверх, прижал к себе, и потом - только руки, тело Стаса, зубы, губы, язык, стоны, крик, ударивший по барабанным перепонкам. С ним самим было все тоже самое. А теперь... Постепенно приходя в себя он оглянулся. Стас сидел на спортивном мате, спиной к нему, опустив голову. Игорь медленно подошел со спины, неслышно опустился на колени рядом, лбом ткнулся в плечо. Он любил, он обожал своего волка. И не знал, как об этом еще можно сказать. Стас, не оборачиваясь, чуть коснулся ладонью его головы. Погладил - мягко, ласково. - Вот...Я подумал. Не знаю, как ты воспримешь. Сам решай... - он сжимал кулак, то и дело, в волнении, потяхивая им. - Но... Я просто хотел спросить. Может, ты согласился бы... Игорь ничего не понимал. Он придвинулся поближе, устроил подбородок на плече Стаса, забыв о ноющем теле, с интересом поглядывал то на него, то на сжатый кулак. Стас нервничал. Игорь даже не мог вспомнить, чтобы на его глазах Стас так нервничал. - Но, если нет - то и не надо... Это так, бред. Бред просто. И зря я, наверное... - он отвернулся. Кулак беспомощно упал на колено. - Стас... Что там? - Игорь готов был сейчас на что угодно, лишь бы не видеть Стаса таким подавленным.- Что?!... Покажи. Кулак медленно взмыл в воздух. Пальцы - по одному - неуверенно разжались. - Это - мое... Червленое серебро. От деда осталось. Или - прадеда... Я не помню уже. - голос дрожал и рвался. - Если бы я предложил...Ты бы согласился... его носить? На ладони, пронизывая ночной полумрак, по-дворянски, сдержанно достойно, искрило боками серебряное мужское кольцо. У Игоря перехватило дыхание. Чья-то рука сжала сердце - и вывернула его на изнанку. Его затрясло. _ Это - мне? - голос рвался еще посильнее, чем у Стаса. - Тебе... - почти неслышно...- Ты согласился бы... его носить? - Это значит...что... - Да... - Стас покосился на его испуганно-растерянно. Казалось он сам был в ужасе, от того, что делает, что говорит. - Вот так вот... Что скажешь? Игорь перевел глаза с кольца на лицо Стаса. Зеленые "кошачьи" глаза сияли! Наполненные слезами, болью, счастьем, они просто обжигали такой любовью, что Стас медленно - по сантиметру - начал приходить в себя. Мальчик его понял. Мальчик его любит. - Да! Да! - Игорь рывком обнял его за шею, на секунду прижался лицом к щеке. А потом - медленно, с обожанием глядя ему в глаза - протянул правую руку. Стас надевал ему кольцо - не сразу, с третьей попытки, дважды он просто промахивался серебряным ободком, не мог захватить им палец, так у него тряслись руки - и, кусая губы, думал, что ничего лучше, чем этот мальчик в его жизни не было и не будет. Как у него только хватило сил? Полюбить, ждать, выдержать удар, семь лет быть одному. И - вернувшись, с радостью отдав ему себя, опять - любить. Любить так, как умеет только он, его Игорь. Кольцо село, как влитое. Игорь, не дыша, смотрел на кольцо на своем пальце, сжимая Стаса за плечо другой рукой. И - вдруг задергался. - А ты?! А я же... А - ты?!... - он в панике смотрел на Стаса, растерянность и отчаяние выступили на лице мгновенно. - Я же... не знал. Значит - всё правильно. Всё он, Стас, правильно подумал. - Я тут... На всякий случай...- Стас одной рукой вытащил из-под спортивного мата маленькую коробочку. - Прихватил. Просто... Вдруг ты захотел бы... Игорь его уже не слушал. Он, выхватив из руки Стаса бархатную коробочку, раздергивал её дрожащими пальцами, вытаскивал скромный, но плотный серебряный ободок. Вытащил, наконец. Замер. Стас зажмурился. - Стас...Ты...Согласишься носить мое кольцо?!...Чтобы мы...Вместе...Всегда... На всю жизнь? "На всю жизнь". Как же эти мальчишки любят красивые слова... Он почувствовал, что слезы - ненужные, непрошенные - прожигают зажмуренные веки. - Да. Длинные прохладные пальцы бережно обхватили его руку. Гладкий металл пополз по коже. Стас открыл глаза. Перед ним, стоя на коленях на спортивном мате, обнаженный, счастливый, безумно красивый черноволосый парень с зелеными глазами бережно сжимал в ладонях его правую руку...На безымянном пальце плотно, как будто было тут всегда, замерло серебряное кольцо. - Ты - мой. Мой.- и Игорь, рывком, бросился ему на шею, уткнувшись лицом в плечо. - Не льсти себе. Это ты - мой. - в черные, шелковистые волосы, прижавшиеся к лицу, пробурчал Стас, привычно стискивая молодое стройное тело, прижимая к себе. Счастье. Ошалевшее, затопившее разум и весь мир - счастье. Он был так счастлив - сидя ночью на спортивном мате в танцевальном зале, голый, изнемогающий от усталости, сжимающий в объятиях своего Игоря, чувствующий грудью сумасшедшее биение его сердца - как не был еще ни разу в жизни. Он - победил. Победил прошлое. Злую, беспощадную память. Свои ошибки и свою трусость. Страхи и боль Игоря. Свою обиду и ревность. И остался только он - молодой, красивый, черноволосый, зеленоглазый, обожаемый мальчишка, которого он выбрал себе десять лет назад, сам того не подозревая. И который сейчас - обнаженный, прекрасный, также изнемогающий от усталости, но счастливый - стискивает его за шею. И что-то шепчет... Что-то ласковое, родное. А Стас плечом чувствует горячее дыхание и горячие капли, то и дело стекающие по плечу на грудь. На всю жизнь. Ради этого стоило двенадцать часов сходить с ума и переворачивать мир с ног на голову, имея единственную точку опоры - любовь к этому чудесному мальчишке. Без которого он уже не сможет жить. Два серебряных кольца - как молчаливые свидетели. И от счастья хочется сдохнуть. Чтоб этот миг остался навечно. Но... нельзя. И силы, блять, еще понадобятся. Потому что перед уходом надо будет прибраться в зале. Слишком уж они тут... Разошлись. А пока... Он приподнял голову Игоря, сжав ее руками, и - нежно, бережно, лаская - прикоснулся губами к упругим, радостно ждущим губам. Уж на это-то у него сил хватит всегда. В любом состоянии. За пластиковыми окнами, медленно выдавливая ночь, серой кромкой неба заявляло о себе утро... Утро нового дня. ***** Стефка. Стефан Лилла. Золотисто-соломенные, разлетающиеся пряди волос. Тонко очерченные скулы. Лучистые, сияющие глаза. Длинная изящная шея. Он хочет рассмотреть что-то впереди, чуть улыбается. Чудесный мальчик! Стас курил, с силой затягиваясь, не сводя глаз со Стефки. Любовался нежными чертами лица, длинными загибающимися на концах ресницами. Действительно, они с Игорем - как близнецы. Цвет волос и возраст - вот и все отличия. Но, если Игорь вызывал у него совершенно определенные чувства - воспоминания о прошедшей ночи и серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки это убедительно подтверждали - то Стефку хотелось опекать, защищать и кормить шоколадками. Водить в театр, возить на море, оберегать от ненужных переживаний. Стасу очень нравился Стефка! И совершенно не нравились разрывы на его лице, которые зловеще уродовали мальчишку. До того зловеще, что Стас схватился за сигареты. Чего старался в чужих домах себе не позволять. Схватился, при том, что он, Стас, далеко не трус. Но, стоя на лестничной площадке, глядя на фотографию Стефана - грубо разорванную на несколько кусков и каждым кусочком по отдельности старательно приклеенную на дверь квартиры Эмы Градиевского - он автоматически закурил, медленно, не отводя глаз от двери, нащупав в кармане пачку сигарет и зажигалку. Думал он в этот момент только о двух вещах: Стефка - свой малыш, и он ему, Стасу, очень дорог! Как и Игорь... А еще он думал: Убью, суку! Убью ту тварь, что сотворила такое! Сперва злорадно разорвала фотографию Стефана на несколько частей, а потом - старательно, кусочек за кусочком - приклеивала к эмкиной двери! Приклеивала смачно, с наслаждением! Подрагивая от возбуждения пальцами, рисуя в мыслях лица двух мальчишек, живущих за этой дверью, когда они, не ожидая подвоха, натолкнутся на это "художество"...Заранее упивалась, представляя себе шок, страх, быть может, панику. Стас, буквально, кожей ощущал этот звериный восторг, висевший в воздухе, рядом с эмкиной дверью. Звериный восторг и - ненависть! А если бы он не перевез пацанов, накануне, на квартиру Игоря?! Что бы было, если бы хоть один из них - а то и оба - это, действительно, увидели?! Стас медленно выпускал дым сквозь стиснутые губы. Рассматривал разорванное фото Стефана, приклеенное на двери. Тут - к гадалке не ходи!... Стефка первым делом кинулся бы утешать и успокаивать своего ненаглядного Эмочку, потом - Игоря... Даже для него, Кучуна, нашел бы пару успокаивающих фраз... О себе не думал бы ни секунды, только о тех, кто рядом...Стас в этом не сомневался... Побелел бы от напряжения, черты лица еще больше заострились бы... Но - только от беспокойства за них. За своего Эму. А Эма...Эма, наплевав на свой диагноз и лекарства, на клуб и график тренировок, сгреб бы в охапку своего ненаглядного Стефочку, привязал бы к себе морским канатом - и рванул бы в ту же минуту на своей красной "Ауди" из Москвы, куда глаза глядят, не важно куда, лишь бы - подальше! Где и замуровался бы, в обнимку со Стефаном, навсегда, безвылазно! Лишь бы его мальчику ничего не угрожало! И ни при каких условиях не вышел бы на российский Чемпионат - через пять недель. Да, вообще, на паркет бы больше не вышел. Если есть хоть один процент, полпроцента, что эта изуродованная фотка имеет отношение к теме их недавнего разговора - что кто-то задался целью не пустить Градиевского на Россию. Как всё, оказывается, просто. Стас, не чувствуя этого, уже грыз зубами фильтр сигареты. Ну, что, бляденыш, торжествуешь?! Уверен, что победил?! Мат мальчишкам в один ход?! И король московского молодежного станадарта - Эммануил Градиевский, клуб "Танцевальные надежды"- по твоим расчетам, выбывает из игры?! А обломись, гнида! Прежде, чем ты до мальчишек доберешься - ты со мной сыграй, сука! По- взрослому. Его затрясло от ярости. Стас впервые в жизни испытал чувство, которое довольно часто наблюдал в фильмах - особенно о войне и бандитских разборках. Когда главный герой, имея на руках тело раненого или погибшего друга, вдруг орет в пространство - в горы, в крыши небоскрёбов, в непроходящую темноту лесной чащи - "Выходи, сука! Выходи, я здесь! Я жду тебя!". Ему всегда казалось наигранной подобная экзальтация переживаний, но теперь, стоя перед дверью эмкиной квартиры, он вдруг понял - что ни разу не наигранная. Самая, что ни есть, настоящая. Ему безумно хотелось взбежать наверх, на крышу дома, и с этой крыши орать на весь многомиллионный город - Выходи, сука! Я - здесь! Я жду тебя! Чтобы увидеть глаза этой твари до того, как он, Стас, разорвет её на куски. А вот теперь - надо успокоиться! И сделать все по уму. И как же здорово, что, по дороге за пацанами, он, ориентируясь на утреннее подсознательное ощущение, решил сделать крюк и заскочить к Эмке! Вот - просто так! Чем весьма удивил Игоря. И как здорово, что Игорь остался внизу, в машине! Он, конечно, тоже хотел подняться, но Стас ласково сжал его правую руку - на безымянном пальце серебряное старинное кольцо - и сказал только одно слово: - Пожалуйста... И Игорь безропотно остался в машине. Стас не собирался скрывать от него то, что увидел. Но вот это первое ощущение - когда он подошел к двери, когда разглядел, что на ней - когда его, Кучуна, затопила волна липкого ужаса, с которой даже он справился не сразу, закурил... Вот это для Игоря было совершенно лишним... Особенно после того, как Стас, не сдержавшись, измотал его ночью... Далее он действовал четко и непрерывно. Сфотографировал несколько раз на мобильник фотографию на двери... Внимательно осмотрел дверь... Используя боковой зубец ключа от дома, аккуратно поддевая краешки, снял по кусочкам разорванную фотографию... Легкость, с которой ему удалось это сделать, говорила о том, что клеили совсем недавно... Буквально, перед их приездом... На металлической двери остались влажные пятнышки клея... Фотографию он разложил на ладони... Не ожидая кого-либо найти - не такие дураки, чтобы подставляться так просто - Стас все же пробежал несколько этажей вверх, а потом пешком спустился вниз. Никого. Значит, всё же - началось. Утром он не ошибся. И два дня назад, в зале, увидев, как побелевший Стефка рванул посреди тренировки за уходящим Эмой, он, Стас не ошибся. Началось. Теперь бы еще сил немного, информации - и можно ввязываться. За своих мальчишек Стас Кучун размажет по асфальту всё, что покажется ему подозрительным. Со своей эксклюзивной программой реабилитации прошлого Игоря, да и своего собственного, Стас был на ногах уже почти сутки. В шестом часу утра они - в меру оставшихся сил - привели в порядок танцевальный зал, уничтожив следы своего пребывания. Игорь к этому моменту просто не был способен передвигаться самостоятельно, и Стасу пришлось тащить к машине и его, и привезенные с собой атрибуты ночного праздника. А за несколько часов, проведенных дома, ему тоже было, чем заняться. Во-первых, он, практически на руках, отнес Игоря в ванную - тот от усталости отключался уже в любом состоянии, даже стоя. Раздевал его, перехватывая из руки в руку расслабленное, ослабевшее тело, затащил в ванну, намыливал губкой еще хранящую следы загара и его собственной ночной несдержанности нежную кожу. Касался пальцами оставшихся красных отметин и следов на шее, на плечах, на спине. Бережно, стараясь не дергать лишний раз, проводил вспененной мочалкой по длинным, стройным ногам. ..Игорь, то и дело, на доли секунды приоткрывал зеленые, затянутые сонным маревом, глаза, пытался улыбнуться склоненному над собой лицу Стаса - и снова откровенно засыпал под струями теплой воды, в сильных, любимых руках. Казалось, он даже не осознавал, что Стас обливает его, укутывает в здоровое махровое полотенце, несет на кровать. Только оказавшись на кровати, парень дернулся, словно проснулся, не открывая глаз, с силой обхватил обеими руками Стаса за шею, притиснул к себе - и лишь после этого вырубился окончательно. Стас не отказал себе в удовольствии после душа с четверть часа полежать рядом, обнимая его, прижимая спиной к своей груди, ласково гладя по волосам. Казалось, этой ночью на стройном, худощавом теле Игоря не осталось ни одного сантиметра кожи, ни одного потаенного местечка, которое бы ни ощупали, где бы ни побывали губы и руки Стаса... И все равно, ему приходилось прикладывать некоторые усилия, чтобы угомонить разыгрывающееся воображение, особенно, когда его рука, то и дело, соскальзывая с головы Игоря, оказывалась под простыней, которой Стас заботливо укутал своего любимого. Но Игорю необходимо было выспаться! Поэтому Стас скрипнул зубами, встал с кровати - и отправился заниматься мелкими рутинными делами. Например, смотреть последние сплетни светской жизни на центральном танцевальном форуме - никогда не знаешь, откуда тебе на голову может свалиться нужная информация. Он устроился с ноутом на кухне и - куря одну за одной, сигареты, матерясь хриплым шепотом и, то и дело, давя в себе желание расшарашить монитор к едрене фене! - ознакомился со всеми возможными инсинуациями на тему ухода из клуба молодого тренера Игоря Адлиса. Центральный российский танцевальный форум всегда подвергался строгому модерированию. Поэтому такие явления, как мат, прямые оскорбления, безграмотное написание постов - тут были недопустимы. Общей атмосфере помогало также то, что основная часть посетителей форума прекрасно знала - что за танцор скрывается под тем или иным ником. Это становилось понятно в ходе обсуждения турниров, результатов выступления тех или иных пар, информации о проводимых в тех или иных клубах мастер-классов. Никому не хотелось в глазах коллег, а, тем более, постоянно пролистывающих форум тренеров, выглядеть быдлом. Это могло весьма плачевно сказаться на собственных результатах. Поэтому филигранным умением оскорблять "высоким штилем" посетители форума владели виртуозно. Игорю - ханжески сочувствовали. Под видом переживаний вываливая такое количество сплетен о парне, не сделавшем им ничего плохого, что у Стаса сводило скулы от бешенства и беспомощности. К концу второй страницы дискуссии пальцев на руках не хватало, чтобы пересчитать тех, кому Игорь, якобы, оказывал свое "особое внимание". В этот момент ему и захотелось разбить монитор одним ударом! Но тут ему на помощь пришел очень любопытный персонаж с трогательным ником "Воровайка". Насколько Стас знал, у слова "воровайка" было два значения - грузовик со встроенным краном, либо - воровка в законе, блатнячка. Оба значения были достаточно экстравагантны, и Стас для себя, остановился на втором... Эта самая "Воровайка" оказалась личностью умной и ехидной. Вступив в диалог с самым яростным форумным недругом Игоря, позволявшим себе достатчоно откровенные высказывания, типа - "однополый секс - это грязно и непотребно, от таких, как он надо защищать наших детей" - "Воровайка" мягко начала его успокаивать, убеждая, что не только детям, но и лично ему - тренер Игорь Адлис ничем не угрожает. Потому что, лично на него тренеру Игорю Адлису наплевать - поскольку лично он тренеру Игорю Адлису абсолютно не интересен... И добилась-таки своего: вопль души бедного "защитника человеческих ценностей" - "А почему это я ему не интересен???!!!" - вызвал улыбку даже у Стаса в его нервно-взвинченном от усталости состоянии. И вот тут "Воровайка" наглядно показала всем, что блатнячка в законе - это вам далеко не грузовик со встроенным краном. "Ну что ж такое! - искренне убивалась поклонница воровской романтики. - Как только размечтаешься встретить убежденного гетеросексуала, так сразу же - "А почему это я ему не интересен???!!!". Печально, но факт: еще одно наглядное подтверждение теории, что вся гомофобия есть всего лишь скрытые гомосексуальные тенденции, категорически не признаваемые собственно индивидуумом. Прощайте юноша, вы меня разочаровали(((...". И ник "Воровайка" из дискуссии вышел. Опозоренный прилюдно "защитник" голоса более не подавал. Дискуссия тут же поменяла тональность. Опасающиеся быть заподозренными в каких-то там "скрытых тенденциях" участники мужского пола тут же отрапортовали, что, собственно, они ничего против Адлиса не имеют... Ну, нравятся ему парни - и пусть его... Если парням это тоже нравится... И, вообще, лично им абсолютно наплевать, кто кому нравится. Женская часть аудитории искренне веселилась и подкалывала ребят, чувствуя себя справедливо-непобедимой: парни в очередной раз оказались дураками! А это всегда приятно. Кто-то вспомнил, что теперь Адлис работает в "Танцевальных надеждах". Стас уже вставал из-за стола. Мысль - поспать, хоть пару часов, перед тем, как ехать за Эмой и Стефкой - показалась очень соблазнительной. Поспать рядом с Игорем - просто обняв его со спины и прижимая к груди. В этот момент ему очень хотелось обнять Игоря! Взгляд упал на последний пост в дискуссии. "Это ему не поможет!". Ровно за постом, в котором кто-то, очень информированный, сообщал, что Игорь теперь работает в клубе Стаса... Эти четыре слова мгновенно лишили Стаса сна. Он весь подобрался, как рысь перед прыжком, и внимательно изучал те скудные данные, которые можно было найти в профиле зарегистрированного на форуме участника дискуссии. Кроме ника - "Ветерок" - ничего! Вообще - ничего. Через несколько минут Стас уже звонил Андрею Данилову - одному из владельцев танцевального портала, на котором располагался форум, бывшему танцору, ушедшему в интернет-деятельность, своему хорошему приятелю. Не вдаваясь в детали, попросил помочь информацией. Все то время, что ждал ответного звонка - стоя на пороге спальни - смотрел на спящего Игоря. Смотрел, чувствуя, как любовь к этому удивительному парню, безумный страх за него, желание закрыть собой от всего, что могло ему угрожать, выносящее мозг стремление сжать в объятиях и не выпускать - смешавшиеся в один невообразимый коктейль - взяли за горло и отпускать не собирались... То, что в этом посте была угроза лично Игорю - Стас не сомневался!... Чутье... Хваленое тренерское чутье, не подводившее его в самых непростых ситуациях, не просто сигналило - оно орало, визжало, срывая голос, заходилось в истерике. Опасность. Опасность для Игоря. То, что он не ошибся, Стас точно знал уже через пятнадцать минут. После того, как ему перезвонил Андрей Данилов. Человек, оставивший последний комментарий в дискуссии - "Это ему не поможет!" - зарегистрировался на форуме за десять минут до своего первого и единственного сообщения. А еще через пять минут - после того, как убедился, что его пост опубликован - "Ветерок" удалился с форума и удалил свой аккаунт... Последующие часы Стас сидел на кровати, рядом со спящим Игорем, не сводя с него глаз - и думал... Думал о том, что своей рукой удавит любого, кто только попробует помыслить причинить вред его любимому мальчишке, доверчиво и беззащитно спавшему рядом с ним... О том, что кто-то, похоже, не собирается шутить - и информацию о своих планах передает всеми доступными способами. Даже через танцевальный форум. Он думал о том, что хорошо бы выяснить, кто скрывается под ником "Воровайка" и прямо попросить этого человека о сетевой поддержке. Судя по всему, самому Стасу в ближайшее время будет некогда отслеживать все форматы разговоров на форуме - а сжатую информацию обо всех форумных сообщениях, касающихся Игоря, а также Эмы и Стефки, он получать очень хочет! Придется еще раз звонить Андрею... Что-то он расслабился за бессонную ночь. Устал... А ведь на тот момент Стас еще понятия не имел о разорванной фотографии Стефки, цинично приклеенной на дверь квартиры Эмы Градиевского!... Когда Стас - с разорванной фотографией Стефки на ладони - спустился вниз, Игорь курил около машины, напряженно поглядывая в сторону подъезда. Стас сказал - на пару минут! - а его нет уже почти четверть часа... Увидев выходящего из подъезда Кучуна, он облегченно улыбнулся и шагнул ему навстречу... Решение заняло долю секунды... Кулак Стаса мгновенно сжался, сминая в себе обрывки фотографии. Даже так - на своей ладони - он не покажет Игорю, разорванное на куски лицо Стефки... Его обожаемого троюродного младшего брата... Достаточно будет фотографий на мобильном... Пока Стас будет держать удар - один... Хотя бы сутки! Одни сутки - чтобы Игорь отдохнул... И - мальчишки... Которым сегодня в клуб - опять нельзя... А куда можно?!... Стас улыбался Игорю, подходя к машине, а рука уже вызывала на мобильном знакомый номер... Номер Володи Курицына... - Володя?!... Привет, это Стас... Слушай, вопрос к тебе есть... Пять минут уделишь?...Помощь твоя нужна... Насколько Стас запомнил со сборов в Керчи - Володя очень отзывчивый человек, всегда готов придти на помощь... А помощь сейчас Стасу очень не помещает... Договорившись с Курицыным, Стас посмотрел на неподвижно замершего в нескольких шагах от него Игоря: - Садись в машину...- его голос был сух и сдержан... И только в машине, когда Игорь - напрягшийся и от холодного голоса, и от того, что услышал в разговоре - сел на пассажирское сиденье, Стас одной рукой сгреб его за плечи и, прижав к себе, тихо шепнул в самое ухо: - Малыш... Похоже, у нас, действительно, проблемы... А другой - начал открывать на телефоне последние сохраненные фотографии... ***** Шаг... Ещё шаг... Еще шаг... Коридор... Комната... Окно... Снова мгла... Черная, холодеющая мгла за окном брала за горло... Она выворачивала внутренности, не давала дышать, не позволяла замереть, хотя бы на секунду... Двигаться!... Двигаться!...Надо двигаться, иначе эта мгла утопит его!...Затянет, засосет, выпьет все силы, лишит разума!... Двигаться... Надо непрерывно двигаться - когда мгла, когда чернота...Только тогда она не достанет, только тогда есть шанс спастись!... Двигаться... Непрерывно двигаться!...Это так тяжело, это уносит последние силы, но, если продержаться еще немного - пока по кромке мглистого ночного неба начнет вырисовываться светло-серый контур рождающегося дня - вот тогда можно остановиться... Тогда черная мгла становится бессильной... Можно упасть - и спать!... Спать, спать, спать!... Еще одна страшная мглистая ночь будет позади... Но двигаться надо аккуратно... Надо двигаться очень осторожно...Только он знает, что движение спасает от ночной мглы... Никто не должен об этом знать!... И тот, второй - тоже... Он не должен знать, как бороться с ночной мглой... Он ничего не должен знать!... Их - таких ночей - много. Он уже сбился со счета. И каждую - надо пережить, не позволить засосать себя в черную мглу... Боги! Как же это утомительно! Бороться каждую ночь...А ведь он думал, что уже будет спокойно... Он верил... И это почти получилось!... С весны - с конца марта - мгла приходила редко... Все реже и реже... Она отпускала... Она была довольна... Он всё сделал правильно - всё рассчитал... Оставалось только ждать... Терпеливо ждать... Он ждал долго - и готов был ждать, сколько потребуется, потому что видел: всё движется к запланированному им финалу... И этот финал - будет!... И какой вопрос, потерпеть еще две недели, или четыре месяца, если финал - всё равно будет!... Такой, какой нужен ему... Наказание - неотвратимо!... И виновный будет наказан!... Виновный, который сам - шаг за шагом, медленно, но неуклонно - шел ему в руки. Шел - за своим наказанием, чтобы принять его с радостью и благодарностью... Он знает - что с радостью и благодарностью... По-другому не может быть... Он терпеливо ждал. Был рядом. Не торопил. Давал возможность нырнуть в страдание глубоко, до самого дна. Он видел, что страдание обессиливает, лишает воли, смиряет с неизбежным. С тем, что обязательно должно произойти... Он был терпелив и заботлив... Его руки всегда оказывались рядом... Да, не так, как ему хотелось бы - но рядом!... Он контролировал, наблюдал - и готовился... Готовился принять, поддержать, утешить...Приласкать... И - наказать! Он так всё красиво придумал!...Его виновный будет счастлив получить наказание из его рук!...И - расплатиться за всё! Виновный устал... Он страшно устал... У него уже почти не было сил сопротивляться... Он ждал своего виновного!... Он был рядом... И всё было бы так хорошо!... Но они опять - опять! - всё ему испортили!...Как делали это уже не раз!... Поэтому теперь наказаны будут все!... И уже не его, а их засосет черная ночная мгла!... Когда он был маленьким и засыпал в своей кроватке, в комнате, набитой игрушками, книжками и машинками, иногда он просыпался ночью и слышал, как за стеной ссорились родители. Это пугало его до ледяного пота и трясущихся ладошек. В окне билась мглистая чернота, а за стеной - крик... Ужас сдавливал его клещами, он понимал, что, если сейчас что-нибудь не сделает, не прекратит этот крик - случится что-то страшное! Ему казалось, что ночная мгла войдет в комнату и заберет его - а родители так и будут ссориться о каких-то своих глупых делах и даже не заметят, что его не станет. Они же за стеной, им - не видно... Мгла приближалась, просачивалась в щели окна, и он должен был - должен был! - спастись... Потому что никому не было дела до того, что его сейчас не станет!... И он - кричал! Кричал так, что закладывало уши!...Когда родители прибегали в комнату на крик, он делал вид, что кричал во сне, потому что ему приснился кошмар... Родители начинали обвинять друг друга, выяснять, кто из них виноват, что ребенок такой нервный и подвержен кошмарам. Они ругались уже в заботе о нем, а он ждал, что его обнимут и погладят по головке...Но родителям было важнее выяснить, кто виноват...Потому что они очень заботились о своем сыне! Лет с четырех он понял, что его не любят... В одночасье, вдруг... Даже не понял - почувствовал... В одну из таких ночей, когда родители ругались рядом с его кроваткой - кто из них больше виноват в том, что ребенок нервный...И кто из них, до какой степени и что именно делает неправильно в вопросах воспитания... Ему было страшно, что родители ругаются из-за него... И вдруг внутри все похолодело, стало жутко и невыносимо. Он не знал в четыре года, что это за чувство, а, если бы спросил кого-нибудь - ему бы объяснили, что это - тоска... Тоска осознания... Тогда он почувствовал, что его не любят... Осознал - много позже... Он не знал, что сделать, как угодить - чтобы его любили... Он был зол на себя и требователен к себе - намного злее и требовательнее всех окружающих взрослых... Он пытался предугадать, чего от него ждут, чего могут ждать. Чтобы успеть выполнить, показать, что он - может... Ему постоянно казалось, что не хватило маленького усилия, рывка с его стороны - чтобы все стало хорошо, чтобы он знал, что его любят...И если еще постараться - всё будет хорошо... Он был почтительно вежлив со старшими и заботился о младших - ненавидя в душе и тех, и других... Он делился игрушками, беспрекословно отдавал последнюю конфету и уступал качели - в изнуряющем, отупляющем ожидании, когда же его полюбят... Он смотрел вокруг и видел, как других мальчишек - хуже, чем он, глупее, чем он, уродливее, чем он - любили... Он это чувствовал так остро, как будто в нем с самого рождения был встроен сенсорный датчик - "любят - не любят". Он хотел того же - такой же искрящейся, горячей, искренней любви! Эти мальчишки плохо себя вели, капризничали, дрались, хныкали, ломали игрушки - но при взгляде на них датчик шкалил - "Любят! Любят!"... А при взгляде на себя - становилось жутко и невыносимо... Он не понимал, что он делал не так... Почему его не любят... Им - гордятся, на него - возлагают надежды, которые он обязан оправдать, как породистый пес с родословной... Но - не любят... Его демонстрировали бабушкам и дедушкам, тетям и дядям - как фокстерьера-медалиста. Им - хвастались. Кто-то обязательно должен был одобрить, похвалить, всплеснуть руками... И он старательно читал дежурный стишок, мурлыкал песенку, показывал рисунки...Без одобрения окружающих - он был неинтересен. Становилось непонятно, зачем он вообще... Ему объясняли, что он должен думать, как чувствовать, как реагировать. Его готовили к каждому выходу "в свет" - как к олимпийскому старту... Оправдаешь доверие родины - или опозоришься навсегда... И он, стиснув зубы, в шесть-семь лет, делал так, как говорили. Хотя все его нутро, вся сущность - требовали совсем другого!... Он научился давить себя, зажимать себя, уничтожать себя - чтобы старательно изображать то, что от него хотели видеть!... Никого не интересовала его личность... Он нужен был только как доказательство благополучия семьи... А доказательство - не любят... Но это он понял много позже, а той ночью он, в четыре года, решил, что это невыносимое чувство, сломавшее его в долю секунды - мгла за окном... И боялся ее всю свою сознательную жизнь... Когда он учился в школе - его любили за "пятерки" и не любили за "четверки"... Условием любви была отметка... Каждая контрольная, каждое сочинение были для него вопросом жизни!... "Четверка" означала, что его с неделю не будут любить совсем... При мысли о "тройке" ему становилось плохо - "тройка" обеспечивала ненависть... В девятом классе он чуть не покончил с собой из-за "двойки", полученной по немецкому языку. Причем, язык он знал блестяще - просто забыл к указанному дню написать сочинение...Он сбежал тогда с трех оставшихся уроков - чего уже было терять! - и приехал на берег Москва-реки...Долго собирался с духом, чтобы прыгнуть... Но осенние ледяные волны - стоял конец ноября - вызывали ужас...Он пытался себе представить, как ледяная вода заливает горло, легкие, перекрывает доступ воздуха... Он струсил - не смог прыгнуть... Еще он представлял, как о нем будут переживать - как о давшем сбой, испортившемся механизме... Он не знал, как переживают, когда любят... В тот день он вернулся домой вечером, сослался на дополнительные занятия - и смотрел на родителей... Как они ходят по дому, что-то делают, что-то обсуждают, в очередной раз ругаются, выясняют, кто из них больше виноват, что ребенок такой нервный... Не зная, что сегодня их сын простоял четыре часа на ледяном ветру в трех метрах от реки, в которой планировал разобраться с этой жизнью... Они ничего не увидели по его лицу... Ничего не почувствовали... Тогда он подумал, что, если бы он прыгнул - родители и тогда продолжали бы ругаться, выясняя, кто именно сломал механизм и кто из них довел механизм до такого плачевного состояния... А за ночью за окном - была мгла... И жуткое, невыносимое чувство... В тот вечер он точно понял, что он - механизм...Призванный обеспечивать должное положение и уровень семьи... Странно, но что-то почувствовал человек, совершенно не обязанный этого делать... Школьный учитель немецкого языка отловил его на следующий день и, внимательно глядя в глаза, показал в журнале "двойку", выставленную карандашом, и спросил, к какому дню он сможет принести сочинение - тогда "двойку" сотрут и поставят "пятерку"... Но ему уже было все равно - потому что, накануне вечером, он понял, что он - механизм... Сочинение принес на следующий день... Старательно поулыбался, когда его хвалили... Но ему было всё равно... Он занимался спортом... Делал себя красивым и совершенным... Оправдывал ожидания... Умел быть милым, незаменимым, искренним... Блестяще научился манипулировать окружающими... К нему тянулись... Им восторгались...Ему доверяли... Но он уже давно был - механизм... А ночью за окном - постоянно была мгла... Только раз - один раз! - ему показалось, что он может победить эту мглу!...Что она тему - по зубам!...И был тот, кто мог ему помочь... На кого он понадеялся... Кожа... Какая у него кожа!... Со свежим, терпким, сносящим голову запахом!... Дотронуться - и можно было сойти с ума!... Он дотрагивался - ему было позволено... Дотрагивался, веря тому, кто мог ему помочь... И он должен был - обязан был! - получить эту любовь! Всю! До капли!... А он его - предал!... Не помог... Ему нужен был тот, другой... Который постоянно мешал и всё портил... И пришлось сделать вид, что он своего виноватого - отпустил... Конечно, он бы его не отпустил!... Того, кто может вобрать в себя мглу и освободить - отпускать нельзя!... Его надо отдать этой мгле... И теперь он знает это очень хорошо!... И теперь - он не ошибется!... Они все ответят за то, что помешали!... А один - за то, что предал... Но сперва - он будет его любить!... Любить безумно, страстно, сминая пальцами это податливое тело, прикусывая дурманящую кожу, лаская и вынуждая стонать... Ловя губами стоны и видя в глазах благодарность и понимание... Понимание, что - заслужил... Что - виноват... И что по-другому - нельзя... Он не смел отдаваться другому! Он - единственный - поймет, что иначе нельзя... И будет благодарен!... Потому что остальные - глупы!...Они настолько глупы, что смотрят на него - и не понимают, что он им уготовил... Бегают, суетятся, переживают... Радуются... Обращаются за помощью... А вот теперь, пользуясь этим, он превратит их жизнь в ад!... Также, как они все превратили - совсем недавно, летом - в ад его собственную жизнь!... Ему очень нравилась его идея с фотографией!... И с сообщением на форуме!... Он не сомневался, что его сообщение уже увидели, уже прочли... И они это заслужили!... Потому что ночная мгла опять начала засасывать его по ночам... И надо двигаться!... Двигаться, двигаться... Чтобы пережить еще одну ночь... И какое счастье, что светло-серый контур утра уже рассек ночную черноту... Можно упасть - и спать!... Спать... Спать... Ему еще много надо сделать за сегодня... Потому что он теперь не даст им ни минуты спокойной!... И еще... Он с четырех лет до холодного пота и трясущихся ладоней ненавидит черный цвет.