Франсис

- Рене? - Да? - Не занят? - Уже нет. На сегодня все. - Лопнуло терпение у Морелли? - Да, думаю, да. И снова эта улыбка, сводящая с ума. Губы лишь чуть-чуть тронуты, одним уголком рта. Но смеются глаза, разбегаются лучики мелких морщинок в углах, все лицо преображается. Это "малая улыбка". Есть еще вариант, "большая". Это если его вдруг сильно удивить и обрадовать одновременно. Редкий кадр, даже в кино. Совсем не актерская гримаса. Он вдруг забывает следить за лицом, и становится совершенным мальчишкой в свои сорок пять. И за эту его гримасу я готов душу продать, на веки вечные. Но чтобы он вот так улыбнулся - что мне сделать? Что сказать? Чем удивить? Вот разве что решусь... - Рене? - Да? И словно ожидание в глазах. Предвкушение. Как будто я скрываю от него что-то очень приятное, хорошее и интересное, он знает об этом, но не спешит, не торопит. Тянет. А вдруг ему не понравится? Зачем же приближать разочарование? Это как с подарками на Рождество. Самое наслаждение - вовсе не подарки, а их ожидание. Даже если из года в год дарят не то. Или не те. Или - не тебе. Он подарками радует, много лет. Из года в год выходит один, два или даже три фильма, и я, затаив дыхание, сижу на просмотрах, замирая от сладкой тянущей боли. Вот сейчас... Смотрю все, в чем он играет. Даже мини-сериалы. Даже отдельные эпизоды в километражке. Ради нескольких минут истории незадачливого вандала - разрушителя памятников просматриваю четыре сезона о тюрьме строгого режима, потому что сюжет связный на все серии, и история моего вандала без него не будет полной. Моего - не потому, что я его играл. А потому, что я его люблю. Его - это Рене. Каждый его фильм. Каждую его роль. Каждый его жест, взгляд, поворот головы. Любую из интонаций голоса. А уж когда он говорит на родном французском, меня просто уносит. Но с годами он все больше работает с американцами, и - по-английски. Не люблю этот язык. И американцев - не люблю. Хотя их кинопроекты нас кормят. - Рене? - Что ты, Франсис? Он так может долго. Без раздражения, без нетерпения, никуда не спешит. А куда ему спешить? Он живет один. Никто его не ждет. Вся его жизнь - здесь, не прямо в этой студии, но в каждой из них. Жизнь как бесконечная череда городов, аэропортов, отелей, гримерок, костюмерных, площадок и сцен. Вокруг да около кино. И еще театры. И все. Ни семьи, ни детей, ни друга, ни любовницы. Знаю, что долгие годы в родительском доме, где когда-то обитала по-квебекски многочисленная семья Левек, по возвращении его ждала сестра, старше на четыре года, так и не вышедшая замуж и посвятившая себя сохранению почти угасшего очага. Год назад Жанин умерла. Он был на съемках в Болгарии, в Софии. Узнав о случившемся, извинился и вышел. На полчаса. Затем вернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил работу. Отсняв свои сцены, улетел домой, так никому ничего и не сказав и не проронив ни одной слезы. Два месяца жил в Монреале, не выходя из дома, кроме как на кладбище. Получил новый контракт и снова объявился в Лос-Анжелесе. Совершенно такой же, как всегда, только еще похудел, стал совсем хрупким и почти прозрачным. Эта его эфемерность вызывала во мне приступы почти невыносимой нежности. Хотелось закрыть его собой, защитить от всего мира, от любых неприятностей, напрягов и нервотрепок, которых так много в околокиношном мире, от всех интриг и злословия, даже от собственного его к себе безразличия. Я знал, что он ни с кем не встречается, спит один, ест, когда вспоминает о еде, в ближайшем ресторане, и не отличается крепким здоровьем. Наблюдая за ним годами, я пришел к выводу, что он по-прежнему не уверен в своей ориентации и ни с кем не знакомится. Вся его жизнь заполнена работой. Ничего кроме. Это тщательно выстроенное равновесие следовало разрушить. Ради него самого. И ради меня. Ради нас. - Левек? - Гаран? - Может быть, пообедаем? Почему мы тут сидим, раз оба закончили на сегодня? - Я думал дождаться, пока отснимут остальное, и посмотреть со всеми. Есть у меня некоторые сомнения. По сцене с Юстасом. Что-то мы там налажали. - Ничего подобного. Я смотрел. Отлично сделали. - Это на глаз. А вот что увидели камеры? - Так мы вернемся и посмотрим? Успеем. Здесь рядом есть французский ресторанчик, хорошая еда, приличное вино. Идем! Любой бы сразу согласился. О чем здесь думать? Но Рене словно подвис на пару секунд. И эта его растерянность была такой трогательной, что у меня сжалось сердце. Господи, может он на мели? Ну, не на диете же? Куда ему еще диеты, его ветром унесет. Или он меня стесняется?! Да нет, не может быть, актер с тридцатилетним стажем, чего еще он не видел в этой жизни? Хотя, при всей страсти к сплетням и слухам, наша тусовка так и не смогла нарыть на него хоть какой-то компромат. Складывается впечатление, что после работы он приходит в отель и ложится спать. Или нажимает кнопку и выходит из сети, до утра. А дома вообще хранится в шкафу и включается в режим он-лайн по звонку телефона с предложением работы. - Слушай, а можно мне угостить тебя обедом? Ну, я ведь вроде как у тебя в долгу за вчерашнее. Смотрит удивленно, но с любопытством. Интересно ему, что я врать стану. А вот! Сейчас. Запросто. - Ну, когда Морелли на меня орал, а ты его отвлек. Я ужасно не люблю, когда на меня орут, просто теряюсь. И вроде понимаю, что виноват, и слов не нахожу, чтобы отовраться. Что я, мальчик, что ли? Так что идем, покушаем, и еще времени хватит покурить. Ты ведь куришь? - Иногда. Только у меня нет сигарет. - А что ты куришь? Какие? - Не знаю... что-нибудь легкое... Ох, Франсис! Я не это имел в виду! Ага, получилось, как будто он уже согласился на обед и уточняет, какие я должен купить сигареты. Так приятно, слов не передать. Помечтать-то мне можно? - Брось. Там наверняка есть что-то легкое, в крайнем случае у меня Картье ментол. Пойдет? - Пойдет. Я вообще-то редко курю. - Вот и хорошо, едем. Я голоден. Поехали на моей япошке, он без машины. Спросил - почему и водит ли. Ответил, что да, водит, но дома. В Монреале у него джип, а таскать его по всему свету - морока, проще на такси. Представил его на джипе, улыбнуло. Очень уж он миниатюрный, вряд ли много видно из-за руля. - Рене? - Что? - А что ты делаешь вечером? - После площадки? - Ну, да. Может быть, сходим куда-нибудь? Расслабимся немного. - Да я тут и не напрягался еще. Легко работать. - С Морелли?! - Со всеми. И с Томазо. А что? Тебе - нет? - Да у меня вот не ладится... никак я не попаду в струю, не могу ему угодить. Что ни сделаю - все не так, всем недоволен. - Тебе кажется. Ты просто устал. Не накручивай. Если хочешь, я посмотрю, скажу тебе после. Если где-то и вправду не то... Но... я бы заметил. Я весь материал просматриваю. - Зачем? - Интересно. - Вот ты маньяк. А я только свои сцены. И - твои. Повернулся, смотрит удивленно. Да, да, я точно это самое сказал. - Мои? - Да. - Почему? - Мне нравится. - Моя работа? - Да. И просто смотреть на тебя. Ну вот. Понеслось, душа в рай, а ноги под колеса. Сейчас скажет остановить и выйдет. - Франсис? - Да? - Ты очень хороший. Я так рад, что ты здесь. И что можно говорить по-французски. Уфф.... отлегло. Отпустило. Не понял? Не обратил внимания? Или...? Подожду немного, не нужно форсировать. И так сердце чуть не выскочило. Надо все же сначала пообедать, хоть есть уже и не хочется. Хочется выпить слегка, для куража, подойти к нему, прижать к себе, обнять и целовать, пока хватит дыхания. Или пока он не врежет мне по яйцам. А тоже возможный вариант. Он маленький, сухой, жилистый. Но - сильный. Я видел, как он крутил на велотренажере, когда "Марс" снимали, после пошел в зал, заинтересовало, что он там еще делает. И удивился. Очень основательно работает. Не на массу, не на кубики. При объеме мышц как у подростка, эти мышцы - крепости стали. Тонкий, гибкий, легкий, прыгучий. Пока я смотрел на его шпагаты, забыв о собственной программе, член напрягся так, что пришлось выйти в туалет. С такой бы растяжкой да в постели... Эх! Где та постель? Надо позвонить кому-нибудь, да хоть Бенуа с Полем. Сил моих нет уже терпеть. Подъехали, нашли удобный столик, сели. Кабинок здесь нет, но место уютное, в самом углу, возле окна. Он посмотрел меню и отложил. И как-то печально вздохнул. Все-таки на мели? Хороший мой, ты только кивни мне, я весь их ассортимент закажу. Спрашиваю, чтоб не создавать неловкости: - Ты на диете? Нет? - Еще на какой. Неожиданный смех. Что такое? - Голоден? Что тебе заказать? - Франсис, ты заказывай, что тебе нравится, а я в отеле поем. Возьми мне кофе и сыр. Я с тобой посижу. Кофе мне тоже нельзя, но один раз, за компанию... Да и очень уж соскучился. Черный, сладкий, чуть коньяка и щепотку соли. Вот это новость. Он и вправду на диете. И - "кофе тоже нельзя"? Зацепился за эту фразу, попробую, чем черт не шутит? Интересуюсь небрежно: - Кофе нельзя, и ничего вкусного? Ты поэтому совсем ничего не весишь? - Думаешь, анорексия? И снова эта улыбка, одним уголком рта, и глазами, словно извиняется. За что? Что не может объесть меня на существенную сумму? - Я в детстве болел сильно, чуть не умер. С тех пор мне почти ничего и нельзя. Или диета, или пожалеешь. Так что ты не обращай внимания на меня, кушай, я привык, я кофе сто лет не пил, и ты обещал мне сигарету. Ментоловую. Вот и будет как раз нарушение режима. Господи... А ведь я мог бы и догадаться. Он с шестьдесят девятого. Родом из Репантиньи. Ему было двенадцать, когда в тех краях разразилась эпидемия. И если это после той болезни... Не могу, спрошу напрямую, я должен знать. - Рене? - Да? - Это после эпидемии восемьдесят первого? - Да, после нее. Мой старший брат, Жан-Батист, умер. Красивый был, сильный. Все его любили. А я и тогда был заморышем, на нас, последних, у матери уже не хватило сил. Но его нет, а я - выжил. И Жанин. С ней та же беда приключилась, замуж она после так и не вышла - куда? С такой фигурой? Как доска. Так и жила в старом нашем доме, ждала, кто заедет в гости. Я чаще всех приезжал. А теперь и ее нет. - Прости. Я не хотел. Знаешь, может, ну его, этот обед? - Я тебя расстроил?! Франсис, ну пожалуйста... Останемся. Я не думал, что тебя это так огорчит. Я-то привык, я редко ем в компании. Ну, хочешь, я тоже что-нибудь возьму? Что-нибудь легкое... Посидим, покурим? Я так редко с кем-то обедаю... Отлично! Я просто молодец. Сам вытащил это из него, сам струсил, что причинил ему боль, и тут же перевалил все на него. Защитничек! Кто бы его от меня защитил? Ладно. Остаемся. Попробуем вырулить. - Но что-то ведь тебе можно? Что ты обычно ешь? Не стесняйся, прошу тебя. Я просто не знал, я не подумал. Давай сделаем вид, что я сто лет уже как в курсе и все как всегда, что мы здесь каждый день бываем вдвоем. И что я все-все о тебе знаю и меня ничем не смутить. - А ты хотел бы? - Что? Все о тебе знать? - Нет. Бывать здесь каждый день? Мальчик мой, да я бы хотел бывать каждый день - с тобой! Здесь, в другом месте, неважно где. Где угодно. Как угодно. Лишь бы... Ну, сегодня день такой. Все катится не разбери куда. И я так и сказал. - Да. Очень. Но только - с тобой. Я вообще хочу быть только с тобой. Я тебя люблю. Думаете, он удивился? Ничуть не бывало. Опустил глаза, словно меню вдруг стало необычайно интересным. Потом поднял голову - и в глазах его была такая тоска, что я чуть не вскочил из-за стола, чтобы схватить его в охапку и унести. - Ты не сможешь. Просто не захочешь. Я очень проблемный, со мной только работать хорошо. Ты устанешь от меня через неделю. Самое большее - через две. Так это же фактически - да?! Я только это и услышал. Что он не возмущен и не оскорблен, а в общем-то вполне понимает мое желание, и только сожалеет о его несбыточности. Я не смогу?! Да ты только дай мне шанс!!! Я так и сказал: - Ты только дай мне шанс! Я все для тебя сделаю. Все, чтобы тебе было хорошо со мной. Попробуй. Доверься мне. Я многое умею, я быстро учусь. Знаю, что ты привык жить один, теперь понимаю, почему. Но я ничего не стану менять, недели за две-три изучу все твои привычки и впишусь, как надо. Тебе ничего не нужно делать, только позволь мне быть с тобой. Рядом. Вместе. Нам будет хорошо вместе, я обещаю. Я так тебя люблю. Он ничуть не взволнован. Но, в общем, как бы и не рад. Не потому, что я предложил такую дикость - быть вместе. Не потому, что фактически дал ему понять, что считаю его геем, без вариантов. Что-то другое за этими тоскливыми глазами. Что-то большее. Как будто его бросали, жестоко, больно и не раз. Не может быть такого, я бы знал? Или - нет? Или он настолько скрытный, что сумел-таки всех обвести вокруг пальца? Семью, коллег, газетчиков? Или он и сейчас не один? От этой мысли мое сердце делает бешеный рывок и замирает. - Рене? У тебя есть кто-то? Ты не свободен? - Что? А, нет. Никого нет. С тех пор, как сестра умерла, я и дома один остался. Скоро закончим тут, а возвращаться - не хочется. Пусто там. Холодно. - Так поедем со мной?! У меня отличный дом, за городом, на озере, красиво, лес рядом. У меня лодка, покатаемся? Там тихо, но до соседей меньше четверти часа езды. Хорошие люди, милые, спокойные. Поедем? - Франсис? - Что? Сердце совсем затихло, не стучит, ждет. Вот сейчас он скажет - нет, мне это не нужно. И что я тогда? Дай мне шанс! Ну, пожалуйста, дай же мне шанс! Сам не знаю, кого прошу. Бога? Рене? - Месье? Что-нибудь выбрали? Если позволите, я бы посоветовал... Очень кстати. Официант. Так бы и врезал ублюдку. Однако Левек совершенно спокойно и приветливо улыбается парню. - Да, пожалуйста. Мы возьмем суп, рыбу, картофельное пюре, сыр, и фрукты. И кофе. И бутылку белого вина, что-нибудь легкое. Французское. - Конечно, месье. Вино у нас только французское. Что-то конкретное? Или...? Он смотрит на меня, в глазах - бесы. Я говорю: - Сан-сер или Пуйи-Фюме подойдет. - Да, месье. Наконец он уходит. Любопытная тварь! Рене смотрит на меня, так, словно что-то задумал забавное, и считает, что я догадался. Или вот-вот догадаюсь. От прежней тоски не осталось и следа. Это меня радует. Но я давно его знаю, и помню, что такие переходы для него - обычное дело. Это даже не чувства - настроения, рябь на поверхности, а мы только что чуть не заглянули в темные холодные глубины озера. Ладно. Все идет отлично. - Ты решил забить на диету. - Да. Забить и положить. Один раз... Ничего, я буду осторожен. Мне еще работать два дня. Если все пойдет как надо. Или больше - если криво. Ничего, что я мяса не заказал? Я подумал - ты добавишь, если хочешь. - Я хочу. Я очень хочу. Так, что уже думать ни о чем не могу. Но не мяса, а тебя. Снова этот удивленный взгляд. - Меня? - Да. Я спать не могу, только о тебе и думаю. - Ты уверен? - Абсолютно. - Франсис... я... Я думаю, это ослепление какое-то. Я даже не хорош собой, и я ничего не умею. Я старше тебя на десять лет, и не уверен, что вообще еще что-то смогу... То есть в принципе он согласен?! Господи, не дай мне умереть именно сейчас! Чувствую, сердце разорвется. От полноты счастья. Он - согласен. Согласен. Остальное - я сделаю. Я-то все смогу. Так и говорю. - Ни о чем не думай. Все будет хорошо. Я все сделаю, как надо, тебе понравится. Я буду очень, очень нежным с тобой, поначалу. А там - как захочешь. Все, что угодно. Как угодно. Только дай мне шанс. Если тебе не понравится, я могу просто спать рядом. Ничего не делать. Но сначала - давай попробуем? Он смущенно улыбается, немного растерянно и так мило. Мое сердце поет, а тело сходит с ума. Придется очень крепко держать себя в руках. Сильно подозреваю, что этот мой шанс - единственный. Он решил - по каким-то своим соображениям - довериться мне. Возможно, впервые в жизни.