Hells bells

1. Это один из тех вечеров, которые Харли любит больше всего. Джей дома. Иногда он просто берет и отказывается от очередной затеи — остается вместе с ней, в коконе старых проеденных молью одеял, смотреть старые комедии и хохотать до упада, до рези в животе. И это так приятно, до слез. Будто она снова маленькая девочка, валяется на диване с карамелькой за щекой, а на завтра летние каникулы, больше не надо идти в школу. Лучший день в году, самый длинный и теплый вечер. Джей скидывает ботинки и пиджак, забирается на диван с ногами, закидывает щиколотки на подлокотник, а голову — на колени к Харли. И ей хочется визжать, словно чирлидерше глупой, будто некрасивой девчонке, на которую обратил внимание первый парень в школе. Вместо этого лишь снисходительно улыбается, кривит красные губы. Ерошит его волосы свободной рукой, другой закидывает луковое колечко себе в рот. Облизывает соленые губы, жмурится. Джей дышит размеренно и глубоко, грудная клетка периодически сотрясается от лающего смеха. И Харли кажется, будто у неё на коленях свернулся огромный чеширский кот, опасный, дикий, полосующий всех вокруг своими лезвиями-когтями, но иногда втягивающий их в подушечки лап. Вот как сегодня. И Харли счастлива. Проходится против шерсти, зарывается пальцами в марево его грязно-серых, жестких от пота и крови кудрей. Наблюдает за выражением лица. Всего на секунду он прикрывает глаза, жмурится от света электрической лампочки, качающейся под потолком. Но этого достаточно. Харли чешет ногтями его скальп, порождая нечто похожее на мурлыканье из его груди. Вот точно кот. Снова закидывает луковое колечко в рот, смотрит невидящим взглядом на экран. Показывают какой-то старый ситком. Может быть, даже «Я люблю Люси». Она не знает, не обращает внимания. Но это не имеет никакого значения. Главное вовсе не это. Главное — Джей. А у него почти не осталось грима на лице — так, темные круги залегли под глазами, но кто же скажет — краска это, или просто устал. Красные губы расплываются в чудовищной ухмылке, когда он смотрит комедию, шрамы натягиваются, белеют по краям, кожа похожа на зажившие струпья. Харли хочется поцеловать эти губы. Не смеет. Стесняется. Боится. Словно, и правда, маленькая. И это так глупо, так стыдно. Совсем не похожа на большую и смелую злодейку. Краснеет, бледнеет, сует луковое колечко в рот. Сидит, смотрит глупый фильм, улыбается невпопад. Чувствует на подбородке его взгляд, словно острое лезвие. Опускает глаза. Он пялится на нее неотрывно, не моргая. Черные глаза-бусины, маслянистые, тянущие её куда-то на дно, заставляющие забывать, как это — дышать. Харли чувствует себя под его взглядом зверушкой, попавшей в свет фар. - Что? - прочистив горло, спрашивает. Луковое колечко зажато между двух пальцев, от соли ранка на одном из них саднит. Но Харли не замечает, загипнотизированная его черными, пугающими и манящими одновременно глазами. - Ничего, - усмехается Джей, несколько секунд молчит, изучает, препарирует её этим взглядом, брови сдвигаются на переносице. Харли пугается. - Угостишь? - скрипуче спрашивает он. Она не понимает, чего он хочет, а потом он бесцеремонно отбирает у неё луковое колечко. Вертит в пальцах, кроша обсыпку, кроша её запястье своей хваткой. Слеза образуется в уголке глаза. Ей больно. Не подает вида. Давит из себя кровавую, спелую улыбку. Так надо, она не понимает его, но все равно соглашается. А Джей бросает последний короткий взгляд на неё, обводит, очерчивает, словно резаком для бумаги. А потом внезапно перехватывает её запястье поудобнее, надевает на палец смешное просоленное луковое колечко. У Харли мутится взгляд. Не может понять, что произошло. А на её безымянном пальце горит желтый ободок. И от слез, уже заливающих глаза, не понять, что именно блестит на пальце — масло или золото. И даже красиво. - Что? Что...это? - спрашивает Харли, задыхаясь в приступе внезапной асфиксии. Ей нельзя слишком много думать, иначе те немногие извилинки, что остались, сломаются, но она не может, - смотрит попеременно на его не улыбающееся лицо, на свой палец, на смеющуюся Люсилль Болл. - Просто скажи, - кривится Джокер. Раздумывает секунду. - Да. Харли улыбается. Харли понимает, что по её лицу текут слезы. Впервые за долгое время - счастья. В это так трудно поверить. Словно её избили, оставили умирать на обочине, полоснули бритвой по горлу. И вот её маленькое глупое сердце сжимается, качает кровь, пытается вытащить её на поверхность. Не удается, тонет, дрейфует, умирает. - Ну, - Джокер хватает её за подбородок, - же, - добавляет, пялится ужасно серьезно в её синие глаза своими черными. И Харли внезапно понимает, что в приступе паники и беспричинного счастья слишком затянула с ответом, заставила его, о боже, ждать, надеяться, заставила его быть серьезным. Харли пробует выдохнуть. Получается. Набирает снова воздуха в легкие. Заливисто смеется. Истерично и высоко. Наклоняется к нему, душит в объятьях, целует его губы все в струпьях, шепчет в них это короткое, емкое «да». Чувствует, как его губы расплываются под её в самодовольной улыбке. И, может быть, даже чуточку счастливой. Он опрокидывает её акулой под воду, подминает своим телом к старому пружинистому дивану, вырывает из груди смех, признание. - Я люблю тебя, - говорит Харли. А Джокер лишь дьявольски усмехается. 2. Джей лежит в постели, не открывая глаз. Смотрит сквозь щелочку в полуприкрытых веках на то, как смотрит на него Харли. Лелеет свой безымянный палец. Луковое колечко скукожилось, потускневшее золото, растеряло все бриллианты обсыпки. Но Харли отказалась его снять. Так и легла спать с ним, аккуратно сложив ладони на одеяле. Он смотрит на нее, она смотрит на него. И это словно бесконечный зеркальный коридор. Каждый из них пытается подсмотреть, но чтобы другой не заметил. Джокеру хочется ухмыльнуться, но он сдерживается. Притворяется, что спит безмятежно, обложен ватой сновидений со всех сторон, канул в забвение. Хотя бы на каких-то коротких четыре-пять часов. На самом деле ему нравится смотреть за ней. Вот просто так, но тайно, чтобы не нужно было объяснять причин. Если его спросят, зачем он надел луковое колечко ей на палец, Джей не найдется с ответом. Если бы Джокер был простым, обычным парнем из трущоб, без вывернутой наизнанку коры головного мозга, он бы ответил, что пришло время, потому что любит и все такое прочее. Но это ведь глупые оправдания. И в горе, и в радости, - это ведь самое пошлое и неправдоподобное объяснение, почему же мужчины надевают кольцо на палец. Себе, не ей. Джокеру не нужно все это. И вовсе не потому, что он не такой, как другие. Такой же. Все люди такие, хоть и приятно тешить себя надеждой об исключительности, о гении и мизантропии в высшей точке. На самом деле, хоть и кажется иначе, абсолютно все человеческие особи одинаковые. Он не исключение. Быть может, он предложил ей то, чего она так хотела глубоко в душе, лишь для того, чтобы посмотреть, как это будет, чтобы насладиться её безумием, её радостью, чтобы вкусить эту безнадежную надежду, чтобы попробовать кончиком языка её горечь. И это приносит садистское удовольствие, - наблюдать её волнение, непонимание, страх, счастье. Человеческие эмоции — самое драгоценное, что у него есть. Он не умеет испытывать большинство из них, словно в башке застряла металлическая пластина, и теперь он превратился в киборга. Знает, но не чувствует. Но это лишь в первые несколько секунд. Потом вновь становится скучно. Только Джокер не намерен сдаваться. Ему хочется прочувствовать всю агонию, искупаться в ней, омыться этой безнадегой. А потому он не собирается отказываться от своих слов. И это, пожалуй, не игра. Пожалуй, впервые он предельно серьезен. И совершенно неважно, сколько лет они провели бок о бок, что он привык к ней, что не представляет ежедневной рутины без неё, вросла кожей к коже. Это все несущественные детали. Важно то, что он будет держать свое слово. Просто потому, что внезапно хочет это сделать. Джокер открывает глаза. Харли испуганно моргает. Не ожидала, что он не спит. Смущается. Он не видит в предрассветной мгле, но знает это так же хорошо, как и то, что через минут пятнадцать на востоке заалеет полоска кроваво-красного. Он ворочается, ложится на бок, подкладывает ладони лодочкой под голову. Харли сжимается тугой пружиной, замирает, едва ли не перестает дышать. Он знает все её мысли от «передумал» до «хорошая шутка получилась, а, тыковка?» И где-то внутри рождается смех. Джокер хохочет лающе и заливисто. Негромко, хрипловато. Это действительно смешно. Не то, что он сделал, а то, что делает она. Может, именно ей, а не ему снится сон. - Расслабься, - выдает. И Харли подчиняется. Растекается по подушкам и простыням, превращается в теплую шкурку у ног хозяина. Так-то оно лучше. - Так ты правда... - начинает она, но не знает, как закончить. Но ему и не надо знать, он и так все видит. Догадывается-додумывает. - Знаешь, я однажды был женат, - говорит. Харли не округляет глаза. Знает, конечно. Не самая красивая история. В бордовых оттенках. Может именно она повернула мозги набекрень. Джокеру нравится, когда Харли так о нем думает. Кажется самому себе не злодеем, а анти-героем каким-то. А это ведь разные вещи. На самом деле Джинни здесь абсолютно ни при чем. Харли лишь кивает головой, боится разорвать тишину неосторожными словами. А Джокера это устраивает. Он не откровениями хочет делиться, это скорее предупреждение. - Ничем хорошим это не закончилось, - продолжает он рассеянно. А Харли лишь молчаливо соглашается. Верно все, кровью подкреплены его слова. - Ты ведь не хрупкий цветочек, а, тыковка, а? - снова спрашивает он. На этот раз она медлит. Но после секундных раздумий все же кивает головой. И Джокеру, по сути, этого достаточно. Сдюжит, чего уж там. А это самое главное в их новом положении. - Мертвая невеста. Моя, - смеется он, притягивает её ладони к своим губам и как будто целует. Харли тает, мурлычет что-то нечленораздельное. Обмануть её так легко. Но только ему. И Джокер снова ухмыляется, подмигивает ей, кусает за палец, глотает луковое колечко. Харли в притворном ужасе отдергивает руку, обиженно пялится на крошки соли на безымянном. - Эй! - шипит она, уголки губ опускаются вниз, делая её мордочку комичной маской несчастного Пьеро. - Золото и бриллианты, детка, - зевает Джокер и поворачивается на другой бок. Харли что-то восторженно пищит, а он ухмыляется, наблюдая одним глазом, как на востоке алеет ярко-красная полоска солнца. 3. Пэм пялится на жирное золотое кольцо на безымянном пальце Харли. Натертое до блеска, до отражения в металлическом ободке. Оно все обсыпано мелкой крошкой бриллиантов, словно сахарной глазурью. Очень дорогое, хоть и краденое. Идеально сидит, не свободно и не туго, в самый раз. - Шутишь? - с придыханием спрашивает Пэм. Шепоток выходит каким-то змеиным совсем, безрадостным и ведьминским. Наверное, она просто завидует. Или не верит. Попала в параллельную реальность. В мир, в котором психопат оказывается принцем на белом коне. И от этого подташнивает. Совсем чуть-чуть. - О чем ты? - переспрашивает Харли, подкрашивая губы кроваво-красным. Глаз косит. Она знает, о чем именно идет речь, но признаваться не собирается. И это серьезно. Пэм кривит губы. Вот точно, параллельная вселенная. В которой глупышка Харли Квинн не пыжится от гордости и возбуждения, не тыкает всем и каждому обручальным кольцом в лицо. - Ты знаешь, мерзавка, - сухо ухмыляется Плющ. - Не-а, не знаю, - равнодушно подливает Харли масла в огонь. А сама по третьему кругу выводит контур губ. Хоть розой назови её, хоть нет, - так это, кажется, говорится. - Вот об этом, - Пэм ловко перехватывает её руку, рассматривает кольцо ближе. Золото и бриллианты. Много и того, и другого. Такое просто так не дарят. Во всяком случае, не психопат с рваной раной вместо улыбки. - Ах, об этом, - обыденно, деланно-равнодушно тянет Харли. - Джей подарил, - констатирует, словно заносит причину смерти в медицинский отчет. - И по какому случаю? - не унимается Пэм. Ей нужно слышать это. Нужно, словно вода дереву, воздух и солнце. Ей важно понимать, на чьей она стороне. Кажется, ангелы подкачали. - Пэмми... - хмурится Харли, пытаясь вырвать ладонь. Короткие ногти со сбитым лаком царапают кожу. Но Айсли вцепилась мертвой хваткой. Как психопат за краешек реальности. Ей нужна эта доза, не отпустит. - Ладно. Это правда, - чеканит Харли и отворачивается. Кажется, ей совестно или что-то типа того. Трудно разобрать. Не такого ответа ожидала Пэм. И это отчего-то бесит. Ведь должны были быть визги, радужные пони, долго и счастливо. Вся эта мишура, которую Харли сама себе навешала на уши. Только совсем не похоже. - Детка, - улыбается Памела, почти что искренне, - ведь это же прекрасно! Ведь ты именно этого хотела. Сломала-таки хребет чудовищу, посадила на поводок! Харли отнимает, наконец, окольцованную руку, смотрит на свои ладони, сложенные на столе. Словно все очень плохо. Словно не за тем мужем ей нужно быть. И это тоже параллельная вселенная. Пэм не понимает. Пэм удивляется. Пэм сходит с ума. Да как такое вообще возможно? Это же Харли. Дурочка Харл. Мечтала всю жизнь о муже, детях, белом штакетнике и собаке в довесок. Все это почти что получила. И не рада? - Я боюсь, - выдавливает из себя Харли. Глотает шумно, дышит часто. Правду говорит, не обманывает. И это открытие ошарашивает Пэм даже больше, чем то, что Джокер способен на поступок. На то самое чертово предложение. Не может быть. - Я боюсь, что это все обман, - снова давит Харли из себя кровь и гной. И Пэм, вот честное слово, благодарна. За то, что Харли вообще это все говорит. За то, что хоть чуть-чуть, но позволяет старой подруге участвовать в своей жизни. Это дорогого стоит, хоть между ними пролегли шипы и розы, все синяки и все трещины, целая жизнь. Памела тянется к ней через стол, хватает в объятья, душит её, душит слезы. Это тяжело. Уж кому, как не Пэм знать об этом больше всех. Она столько лет твердила Харли, что Джокер - это ядовитый репей, впившийся ей в стопу, что Джокер - лжец, Джокер - притворщик, что забыла, как это - не обвинять, но защищать. А в этот раз, наверное, стоит. Да что она такое делает, в самом деле? - Но ты ведь Харли, - говорит Пэм. И это уверенно. На сто чертовых процентов. Потому что лучше Квинн никого на белом свете нет. Потому что она яркая и такая радостная, что щеки могут треснуть от улыбки. Такая легкая, невесомая. С таким большим-большим сердцем, что от него невозможно спрятаться. Наверное, именно поэтому Джей надел на её палец кольцо. Потому что, хоть он и бессердечен, она сможет это исправить. За двоих. Глаза Харли блестят. Губы Харли улыбаются. - Только тшшшш, - говорит она хрипло, поднося палец ко рту. Пэм кивает головой. Само собой, это останется тайной. Их маленьким и большим секретом. Монстр лизнул её подругу в голову, в сердце, оставив золотой след на безымянном пальце. Об этом хочется кричать, но лучше молчать в тряпочку. Потому что так оно будет целее. 4. Они не лучшие друзья. Они вообще не друзья, если уж честно. Но этой ночью Харви пьет вместе с Джокером. Так что, возможно, они собутыльники. Если подумать, это самый честный вариант. Притворяться, что есть дело, не нужно. Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке, конечно же. Джокер удивительно молчалив. Ни тебе шуток, ни резких смешков и ядовитых комментариев. Сидит, баюкает стакан с виски в широких грубых ладонях, прикуривает сигарету, хоть в баре и запрещено курить. Харви пожимает плечами, следует примеру. Вместе тянут терпкий бурбон и душные сигареты. Вместе пялятся в пустоту. Бок о бок, да только совсем по-разному. И внезапно Дент понимает, что Джокеру грустно. Это как удар под дых, как маленькая смерть. Потому что клоунам не бывает грустно. Это какая-то дурацкая шутка, наверное. Харви неуютно пожимает плечами. Костюм сидит идеально, но в нем он себя чувствует будто в тисках. Все потому, что монстр притаился рядом с ним. Опаляет щеку горячим дыханием, лезет под кожу, срывает корку с раны. Харви скашивает на Джея глаза, но тот сидит, будто каменное изваяние. То есть это все в его голове, верно же? Наверное, все же безумие заразно. Харли тому отличный пример. Дент знает, что и сам не без греха. Все в его мире двойственно, с двойным дном, орел или решка, как говорится, но все же рядом с Джокером он чувствует себя почти в себе, почти нормальным. Этому даже, кажется, есть название в психиатрии. Синдром навязчивых состояний? Да, в точку. У Джокера нет диагноза. Не потому, что он переубивал всех психиатров, не потому что слишком хорош в своем ремесле. Нет, все дело в том, что его болезнь редкая как тропическая лихорадка. Ей просто ещё не придумали названия, никто с ней не встречался, а потому и разгадать её спецы не сумели. Синдром Джокера. Психопат внезапно прочищает горло, поворачивает голову, словно на шарнирах к Харви и говорит: - Ты все еще помнишь свою жену? Дент перхает виски. Льется прямо из носа. Не ожидал, вот правда. Думает, что ослышался, а потому словно дурачок, переспрашивает: - Что? - Я говорю, жену помнишь? - скрипуче повторяет Джокер. В его голосе нет никакого выражения. Да только Харви чует подлянку очень хорошо. Жмется весь, словно его покрошили доблестные полицейские, словно Бэтмен оттаскал за уши. Вопрос мерзкий, сердце рваными краями наружу. Вопрос заставляет страдать. Потому что память - это оружие массового поражения, водородная бомба. Про себя Дент считает до десяти. Чтобы зацепиться за реальность, оцарапать когтями сознание, чтобы не дать этой бомбе разорваться, бросить его на дно безумия и горя. И соломина находится. Зачем Джокер вообще спрашивает? К чему монстру ответ? Бесполезен. - Тебе-то что? - буркает он раздраженно и сухо. Глотку перетянуло стальным кольцом, а пальцы сжимают стакан до побелевших костяшек. - Помнишь, значит, - говорит Джокер уверенно, словно и так знал ответ, словно ярость Дента лишнее подтверждение его теории. Слова затухают в воздухе, а Джокер пялится в единственный здоровый глаз Харви, не мигая, совсем по-звериному, и в то же время отстраненно и как-то даже незаинтересованно. Ещё минуту жует губы, пытается выжать из себя какую-то эмоцию, зачатки разумного. Получается плохо, а потому Джокер просто допивает содержимое стакана, делает последнюю затяжку. - Кольцо. Надел. На палец, - отрывисто произносит Джокер. И звучит как бред, как набор слов, не более того. Харви силится понять, что именно пытается донести до него клоун, не загадочник. Выходит плохо, шестеренки заржавели в сожженной части башки. А потом внезапно наступает озарение — словно вспышку зажигалки подносят к сигарете. Харви то ли улыбнуться нужно, то ли скривиться со страху. И он ведь может это все одновременно, даже больше. - Рада? - спрашивает, в первую очередь не понимая, зачем вообще ведет такие беседы. Наверное, совсем с ума сошел. Не по нутру, не по сердцу. - Боится, - констатирует Джокер раздраженно, сплевывает прямо на пол, тушит сигарету носком ботинка. - Стоит бояться? - уточняет на всякий случай Дент. Дело в том, что к Харли он относится неплохо, наверное, даже нравится ему девчонка. Жаль будет, если превратится из золушки в форшмак. Джокер жует зубочистку желтым крошевом зубов, не задумывается даже, ухмыляется. - Всегда стоит, - утверждение, не вопрос. - В общем, в субботу, - заканчивает разговор Джокер, вставая со своего места. Клоун покидает паб, а Харви улыбается треснуто и натужно. В это трудно поверить, но его только что пригласили на свадьбу. Джокера и Харли Квинн. 5. Кошка лежит на спине и курит. Её обнаженная грудь вздымается и опадает, а маска сжимает до боли виски. Где-то в ванной шумит вода. А она пускает колечки дыма в воздух и думает о том, как она здесь оказалась. Дорогой номер, шелковые простыни, и пепел от её сигареты на этих незапятнанных простынях. Почему это мышь играет с кошкой, а не наоборот? Это даже странно. И это, наверное, ужасно смешно. Он выходит из ванной уже в полном облачении. У него острые уши и черные прорези глаз, подбородок весь такой жесткий и точеный, словно резцом кто-то выдолбил это произведение искусства из настоящей скалы. Селина смотрит на него пару секунд, переворачивается на живот и тушит сигарету в переполненной пепельнице. Она много курит, ему не нравится, все время одергивает её. Но беда ведь в том, что это наживное. Поругает-забудет. А кошка не бросит курить. Он садится рядом, хлопает её по обнаженной заднице. Будто бы успокаивает, будто бы жалеет. А она только фыркает, выгибается дугой, хочет вцепиться ему когтями в лицо. Жаль, что кевлар не позволит. Вместо этого тянется, кладет голову ему на колени. - А знаешь, - говорит, - Джокер надел Харли на палец кольцо. Странно же, да? Бэтмен дергается, словно от удара. И не поймешь на самом деле, что именно его так задело. Что он все-таки проиграл? Или что Джокер выиграл? Это ведь старая история. Рыцарь должен спасти девицу от дракона, пронзить его червивое сердце, распечатать ядовитые губы поцелуем. В книжках детских так писали. Но беда в том, что принцессе приглянулся дракон, да так сильно, что ему досталась и девушка, и пол королевства в придачу. Бэтмена это бесит даже больше, чем то, что кошка курит. Так ему, за живое. Чтобы знал, что благими намерениями выстлана дорога в ад, а злодеи не так уж далеко отступают от героев. - Шутишь? - спрашивает с самым серьезным видом. Кошка нежится, кошка наслаждается произведенным впечатлением, кошка хочет поскрести коготком у мышки под подбородком. Саечка за испуг, так, кажется, говорят. - Не-а, - жмурится она от солнечного света, падающего через неплотно закрытые гардины. - С чего бы это? - снова спрашивает он. А глаза такие далекие, такие ненастоящие, словно тоже сделаны из кевлара или иного непробиваемого материала. Неживые глаза, крысиные. Селина только пожимает плечами. Она и сама не знает. Кто его, Джокера, поймет. Может, снова шутка удачная вышла. Может, задурил малышке Харли голову. А может, это все серьезно? Свежо предание, да верится с трудом. Джокер не умеет быть серьезным, в этом его сила, и слабость тоже в этом. Потому они с Би-меном никак не победят один другого. - Любит, наверное, - наперекор своему чутью отвечает кошка. Просто потому, что ей хочется давить гной и кровь из раны, хочется раздирать её когтями, делать пропасть между ними все больше и больше. Чтобы не дотянуться. Чтобы не было больше вот этих гостиничных номеров, этой ласки сквозь перчатку. Чтобы он отпустил её с поводка. Потому что она не собачка, она кошка, а кошка гуляет сама по себе. - Харли? - уточняет Бэтмен. Селина мурлычет, хихикает, резво перебирается к нему на колени, седлает его пояс. Сидит, переплетя ноги у него за спиной. Кладет ладони на грудь, а голову на сердце. Бьется ровно, как положено героям, не сбоит. - А ты как сам думаешь, сладкий? - спрашивает. Он морщится. Но не от её гаденьких слов, нет, от гаденького чувства за грудиной. Потому что это ведь даже странно, удивительно и отвратительно, что клоун-психопат, маньяк-убийца, о господи-боже-мой, может чувствовать. А сам он больше не умеет. Честь, долг, бла-бла-бла. И этого ему достаточно. А бессердечному бесшабашному извращенцу, у которого и винтиков то в голове не хватит, чтобы осмыслить все это, вдруг стало мало. Пугающе реально, да. И очень хорошо сбивает спесь. Мерзавец, лживое отродье. - До скорого, мышка, - шепчет Селина, соскакивает с его коленей, вьется лентой в поисках костюма, белья, помады. Она получила то, что хотела, то, что заслужила. Полное равнодушие. Предсказуемость каждого героя. И ей легко до одури. Иного она бы не вынесла. 6. Оззи нервничает. Так сильно, что поджилки трясутся. И, казалось бы, он то тут при чем? Но это гребаное одолжение, эта маленькая просьба от Джокера точит его. Чувствует, старый тюлень, что дело здесь нечисто. Как там Джей сказал? Пожалуйста? И от этого хочется блевать да смеяться одновременно. Оззи думает крепко, Оззи пьет виски. А так ли ему нужно прощение Джокера? Эта маленькая, но такая мерзкая услуга. На самом деле нужно, понимает. Не потому что Джокер опасен, не потому что психопат гребаный. С этим уж как-то можно справиться. Проглотить, заесть оливкой из мартини. Это можно пустить на корм птицам. А вот Харли совсем другое дело. Глупая, конечно, верная, как собака, само собой, девочка «что-то-пошло-не-так», но Харли хочется улыбаться. Харли хочется иметь в должницах. Так и долги все зачтутся ему самому. И вот по всем этим совершенно нелогичным и, наверное, надуманным причинам Пингвин соглашается закрыть Айсберг на субботний вечер. Специально для Харли Квинн. Ну, и для Джокера мимоходом. Потому что, черт все раздери, невозможно поверить, нелепость какая-то, у них в этот день свадьба. Оззи не верит в сказки и вот в это тоже не поверит. Джокер? Свадьба? Это какая-то злая, извращенная шутка. И совершенно не факт, что Харли лишь жертва. Возможно, она заодно с садистским клоуном. И поэтому Оззи чрезвычайно осторожен. Расхаживает павлином перед Кошкой и Памелой, показывает свои владения. А готэмские злодейки ведут записи, щелкают ядовитыми языками. Они пришли сюда ради невесты, ради хорошего праздника. Ради того, чтобы все было как надо. Харли не появляется. И это настораживает, это заставляет покрыться испариной. И вот, что самое смешное. Приходит сам Джокер. Водит носом, будто учуял что-то совсем плохое, тухлое, ухмыляется разорванным ртом, делает глоток красного вина. Скалится Оззи, смакует их яблоко раздора, словно ничего и не было, словно они все еще живут в мире. А, к черту. Оззи по-пингвиньи проталкивается к клоуну. Смотрит исподлобья, изучает этого маньяка, представляет, как он будет стоять весь в черном и с алым цветком в петлице, конечно же. Нет, это невозможно. Осторожно протягивает руку. Джокер смотрит на неё, приподнимает брови. Жест излишен, не соединяет, но разделяет их, пародия какая-то. Но внезапно Джокер, словно на шарнирах, протягивает руку, цепляется когтистой лапой за крылышко Оззи. Жмет, трясет, насилует рукопожатие своей хваткой и электрическим импульсом шокера. Оззи неприятно трясется, отдергивает ладонь, как только может. - Ну что, жареный цыпленок, - беззлобно усмехается клоун, - миру мир? Памела появляется справа, просовывает руку под локоть Джокера, улыбается своими красными, словно спелые розы, губами, щурит хитрый глаз. Джокер никак не реагирует на её появление. Просто позволяет прицепиться к себе, как репейник к костюму. Оззи думает, размышляет над его предложением. Может, это всего-навсего способ действительно прекратить войну? Может быть, не так и много силенок у клоуна? Селина по-кошачьи тихо подкрадывается, хватает Джокера за другую руку, притирается к нему черным мехом, чуть ли не урчит. Оззи смотрит на эту троицу. Любовь и ненависть ходят не так уж и далеко. В конце концов, все ведь для Харли, понимает Оззи. Даже вот этот удивительный, ненормальный союз. - Ладно, - скрипуче сообщает Оззи, потирает ладонь, сквозь которую все ещё идет слабый импульс тока. Памела цыкает языком, Селина шипит негромко, а Джокер хлопает в ладоши. - Славно, - произносит он, - девочки, фас! Плющ и Кошка отлепляются от психопата, упирают руки в бока и начинают раздавать указания. Его служащим. Как ни в чем не бывало. Оззи беспомощно смотрит на это все и думает лишь об одном. Женщины есть женщины. А Джокер стоит посреди Айсберга, скрестил руки на груди. И это даже шикарно наблюдать его здесь. Словно недостающий кусок паззла. Словно нитка из иголки. Его заведение это ведь галерея чудовищ. А это главный экспонат. Кобблпот подходит к Джокеру, хлопает его легонько по плечу. Джей разворачивает шарнирную голову, пожимает плечами, кривит бровь, ухмыляется. Все за один раз текучим ядовитым движением. И Оззи даже рад. Этого экспоната явно им не хватало. 7. Это даже трогательно. Харли плачет и не может остановиться. Сидит в своем красно-черном платье, роняет слезы на драпировку и жесткие, как лезвия, кружева. Макияж весь размазался, а губы дрожат. Она чувствует себя какой-то ненастоящей, какой-то дурочкой совершенной. Словно оказалась в самом центр шторма, в параллельной вселенной. И теперь единственное решение — бежать без оглядки. Харли удивляется, почему именно она не верит Джокеру? Не потому ли, что он обманывал её столько раз? Не потому ли, что чувствовать он не умеет? А только притворяется, манипулирует ею для достижения своих целей. Памела сейчас хлопала бы в ладошки от удовольствия. Беда же в том, что по-настоящему Харли не дура, она все понимает, все знает о себе и о нем. Только она тоже притворяется. Манипулирует своими мозгами. Все будет хорошо, вот оно как. Харли вытирает слезы сбитыми кулачками, смотрит на себя в зеркало. Красивая, должно быть. Кровь и пепел. Красное и черное. И ленты в обожженных волосах, и помада размазалась цветком на губах. Руки тонкие, словно веточки, даже немного уродливые в своей наготе. Лак на ногтях сбитый, венозное бордо. Харли смотрит на себя и не узнает. Глаза запавшие, в обрамлении хлопьев черного и пушистого, в обрамлении черной органзы и красных цветов. Идеальная невеста. Идеально несчастная, вот в чем дело. Потому что даже на этот короткий миг, на один единственный раз, который по праву должен принадлежать только им двоим, все не по-настоящему. И если бы дело было только в Джинни. Было бы намного проще. Харли не берет ничего. Только пачку сигарет и зажигалку. Легче будет обмануть, сделать вид, что все в порядке. А она захватит с собой правду — она ведь не собирается возвращаться. Он просил навсегда, пусть же так и будет. Только без этого слишком сладкого вместе. Не привыкла к сахару на зубах, только и осталось, что горечь. Харли спускается по скрипучей лестнице, просто проходит через коридор и гостиную. Ловит на себе восхищенные взгляды наемников, слышит свист в спину. Может, кто-то даже наиграл ей марш Мендельсона. Она ухмыляется, так бы к алтарю идти. Да не срослось. Как-нибудь перехочет, переживет. Скользит в облаке кружев и бархата на задний двор и останавливается, как вкопанная. Джокер курит, заложив руки за голову, не отнимая сигареты ото рта. В одной руке зажат револьвер. И это очень плохо. Все дело в том, что жених не должен видеть невесту перед свадьбой. Но слишком поздно. Джокер разворачивается и смотрит на неё, долго, пристально, до самых костей. Душа Харли уходит в пятки. - Ах-ах-ха-ах, - тянет Джокер. И даже восхищенно. Акулой скользит вокруг Харли, рассматривает, препарирует. - Хороша, - прищелкивает языком, тянет руки. Харли отдергивается, нервно ухмыляется. - Тебе нельзя этого видеть, пирожок, - сухо выдает, щелкает зажигалкой, прикуривает, спешно тянет никотин в легкие. - Неужели? - смотрит ей в глаза совершенно по-звериному. Ничего нет в этом взгляде, ни чувства, ни сострадания, ни зачатков человечности. И внезапно Харли понимает, что она была права. Что не мандраж это невесты, не нервная икота психопатки. Это ловушка, сети, которые он расставил, подманил её мухой в паучье логово и теперь ждет, кто ещё попадется на приманку. Харли раскрывает рот в беззвучном «о». Чудовище. - Ты ведь с самого начала все знал, верно? - замечает дрожащим голосом, набивает легочные мешки спасительным дымом. Так легче, ну, правда. Не сойти с ума. И можно рассмеяться, ведь она давно там, за гранью, да только не смешно. - Что именно, тыковка? - спрашивает он задушевно, кладет руки ей на бедра, прикусывает жилку на шее, смакует своим разодранным ртом её разодранное сердце. - Все, - тихо, беззвучно плачет Харли. - Ты знал, что я скажу «да», знал, что все они придут в Айсберг ради нас. Все, даже Мышь, возможно. И тебя такой расклад полностью устраивает. Пиф-паф, и враг номер один избавляется от всех своих врагов. Одним ударом. - с каждым словом тон Харли повышается на октаву, наполняется истеричными нотками, чистым протестом против жестокой правды. Когда она заканчивает, она уже почти кричит, пытается развернуться в его руках, но он не дает, впечатывает её тело в свое. - Догадливая девочка, умненькая, не зря выбирал, - с охотой признает Джокер, проходится языком по её шее, влажно, ужасно мерзко, ужасно трепетно. Так, как умеет лишь он один. А Харли подрагивает в его руках, всхлипывает. - И я тебе нужна как самая лучшая из приманок. Все мы злодеи, так и живем, пройдохи помойные. Да только любовь ведь привлекает, словно мешок с деньгами. На неё хочется смотреть, в неё хочется верить. Мразь ты, Джек, - заканчивает Харли. Сама не знает, как у неё только язык повернулся, но становится легче. Словно груз упал с сердца, словно она внезапно почти что свободна. Финита. Конец. Пусть же. Навсегда не для них, знала с самого начала. - Двух зайцев одним ударом, - возражает Джокер, яростно впивается зубами в её тонкую белую шею, словно гребаный вампир, - тебя и этих уродцев. Тебя, - повторяет он отвлеченно и как-то даже красиво, нараспев. - Врешь, - выдает Харли, пытается стянуть кольцо с безымянного пальца. Не выходит, застряло, зараза. - Не уйдешь, - смеется треснуто и жестоко Джокер, клацает наручниками, пристегивая Харли к себе. Вот теперь они точно окольцованы, в самом худшем из возможных сценариев. - Пора, тыковка, произнести самые главные слова в жизни, - усмехается Джокер. - И только попробуй сказать нет, ты знаешь ведь, что будет тогда, а, малышка? - Он приставляет пальцы пистолетом к ее виску. Харли плачет от боли и унижения, пока Джокер за руку волочет её в дом, подталкивает цепкими узловатыми пальцами в логово монстра. И она знает, что проиграла. Потому что чудовище, которое она долгие годы гладила по загривку, кормила с ладони, наконец-то оттяпало ей руку по локоть. 8. Он тащит её по проходу. Она идет, не упирается. Может, стыдно ей за свою слабость, может, хочет прикинуться, что у них-все-хорошо. И белое платье, и лепестки роз, и навсегда-вместе. Джокер улыбается так широко и натужно радостно, что, кажется, шрамы на губах лопнут, обнажив оскал дикого зверя. Он держит её за руку крепко — жаль отпустить, потому что она ведь, как и всегда, все испортит, испоганит, замажет красным всю его жизнь. Не кровью, надо думать, помадой вишневой. У неё холодные цепкие пальцы, у неё лицо белое-белое под маской черной органзы. У неё сбитое до всхлипа дыхание. Ей страшно, ей тошно, ей не выжить в этой схватке. А Джокер посмеивается, Джокер ликует, Джокер наблюдает крушение поезда с придыханием и детским восторгом. Наконец-то! Они идут по коридору из цветов и вьюнка — Плющ постаралась. И это даже красиво. Лепестки вишни опадают Харли на волосы и плечи. Джокер ухмыляется, сдувает снежную крошку с её курносого носа. Она смотрит волком, но в глаза. Так, словно он ведет её на эшафот. И это, наверное, правда. Не кольцо ей нужно, хорошая удавка. Чтобы морским узлом на шее, до асфиксии, до черно-красного следа. Его мертвая хорошенькая невеста. И не только он один так думает. Все, и Селина, кошка драная, и псих Джарвис, и криво ухмыляющийся Двуликий, и Крейн, и много кто ещё. Они осыпают молодоженов рисом и цветами, смеются. О, Джокер не разочарует их. Ответит шрапнелью и пулями. Много их будет, не счесть. Выбьют зубы, выцарапают глаза, источат сердечки. Раз-два-три. Шах и мат. А Джокер будет править Готэмом. Изящно, красиво, и несомненно весело. Осталось лишь дождаться фейерверков. Горько, как говорится. Джокер ставит Харли перед алтарем. Она еле держится на ногах, но хорохорится, воображала. Ей все ещё кажется, что разжалобит его, что состроит щенячьи глазки, он и растает. Джею хочется залиться ужасным и прекрасным смехом, запрокинуть голову и ха-ах-ха-хе! Но он держится, отворачивает фату с её лица, словно упаковку дорогого подарка, пялится в её синие чистые глаза. И, сука адская, она спокойна. Просто смотрит на него, держа скованной в запястье ладонью его руку. Смотрит, не улыбается. И начинает играть марш Мендельсона. Джокер крутит головой туда-сюда, но не может понять, кто именно играет. Музыка сводит с ума, разрывает его голову, словно кто-то залез металлической щеткой ему в мозг и счищает его безумие луковой шелухой слой за слоем. Сопли какие. Харли смотрит на него неотрывно. Не весело и не грустно. Не препарирует и не пытается понять, не взвешивает, не молит и не пробует разжалобить. Её взгляд — это стекло, тонкое, идеально прозрачное и ровное. Джокер не может смотреть в ответ. Ему хочется дать ей затрещину, хорошую оплеуху, распотрошить её, словно набивную куклу, яростно, жестоко, срезать глаза-бусины, лишь бы она вот так не смотрела. Сквозь вату кто-то требует: - Джокер, кольцо! Джей фокусирует взгляд на Харви, ухмыляется, кривит губы, дергает руку Харли вверх. Наручники звякают. - Я думаю, этого достаточно, вместе навсегда, - усмехается он неприятно сглотнувшему священнику. Харви лишь хохочет, Харли для проформы кривит губы. Послушная девочка, если будет хорошо себя вести, то, может, получит косточку. - Ладно, тогда клятву, а, мистер Джокер? - вопрошает пузатый выпивоха, складывая руки на жировом бурдюке. Джокер морщится, мерзкий слизняк. Трет свободной рукой виски, оттягивает ворот рубашки. Нечем дышать, в горле сухо, как в пустынном колодце, першит. Хочется прокашляться, но не получается. Хочется закурить, но нельзя. Тишина такая плотная, будто её можно резать ножом. Харли такая спокойная, словно абсолютно ничто её не трогает, словно веселья больше не будет, печали тоже. Все стало таким неважным и несущественным, ей все равно. И больше нет восхищения в её глазах, нет того дикого и яркого обожания, той нескрываемой любви. Ничего нет в её синих стеклянных кукольных глазах. Только пустота. И, наверное, разочарование. Джокеру хочется встряхнуть Харли. Сказать ей, как в первый раз: «Хей, девочка!» И чтобы она покраснела и улыбнулась, чтобы смотрела сквозь пуленепробиваемое стекло лишь на него, с придыханием, со страстью, с любовью. Как будто в мире не существует никого больше, кроме него. Только она так на него смотрела. Только она умела увидеть в его черных глазах немного света. Только она холила в его сердце тьму. Они смотрят друг на друга, скованные одной цепью, разделенные невидимой стеной. И Джокер хочет пустить ей кровь, прикрикнуть, раздавить спелые губы в своей ладони, все, что угодно, лишь бы выбить из неё чувства, все, что угодно, лишь бы она снова улыбнулась, отмерла. - Хей, девочка, - скрипуче начинает он. Зрачки Харли дергаются, - я - плохой парень, очень плохой, сама знала. Но я за тебя убью. - Джокер заканчивает. Смотрит на Харли, но она молчит. По щеке катится предательская слеза, но она не смотрит, все равно не смотрит. Джокер скрежещет зубами. Надо же было так вляпаться. Волк в овечьей шкуре превратился в добычу. Лиса же, куда ему до такой. Протягивает свободную руку, хватает за подбородок. Смотрит в её синие глаза. За такие глаза можно душу продать. - И пощажу, - хрипит ей в самые губы. И вот тогда на этих губах распускается цветок улыбки. Кроваво-красный, спелый, сочный, словно роза после дождя. Харли смеется, обнимает его порывисто и счастливо, чуть не выбивает руку из сустава. - Спасибо тебе! За все спасибо! - искренне говорит свою клятву. Джокер смотрит, стирает хлопья черного с ее щек. Он знает, о чем именно она говорит. И почти не жалеет. Пригрел змею на груди. Что же, ядом отравила, кольцом обвила, не сбежать ему. И дело, на самом деле, вовсе не в Джинни. - Согласна ли ты, Харли Квинн... - начинает священник. - Конечно, да! - улыбается Харли. И этой улыбки достаточно, чтобы позволить ей делать с ним это, чтобы заставить её улыбаться вот так всегда, не бояться ничего и никого, кроме папочки, конечно. - Вы? - обращается к Джокеру священник. И это безумие, честное слово. Пенится в крови ведьминским ядом, бурлит, клокочет, хочет вырваться из котла его сердца. Пропускает удар, колошматит молотом, бьет, крутит, трещат по швам заплаты. - Да, - отвечает он хрипло. Фокус-покус. И вот он снова женат. Словно дубль-два. Его ноздри щекочет её запах, острый и пряный. Конфетами пахнет и шоколадом, будоражит судорожные детские фантазии. Его губы накрывают её губы. Мягкие, сочные, пошлые. Он любит эти губы, обожает просто. Он хочет их изнасиловать своим языком. Приступает сразу же. А им хлопают, кричат, требуют зрелища. И хлеба тоже. Харли смеется. Джокер смеется. Ему кажется, что все-таки взрывчатка сдетонировала. Не в зале, в его гнилом и ненужном сердце. Оно полыхает так, будто не набрало болотной жижи, будто все ещё может гореть. И наручники к месту, то, что нужно. - Поздравляю, - слышит низкий глухой голос где-то справа. Оборачивается, дергает Харли. Явился-не запылился. Мышка Бэтси. Джокер смотрит на него, облизывает губы. Харли осторожно запускает руку в его карман, нащупывает ключи от браслетов. Он прижимает её руку, не дает справиться с задачей. - Спасибо, - выдает насмешливо. Ох, это слишком сладко. Бэтмен лишь кивает головой. Слишком серьезно. Джокер хлопает его по спине. Раз, другой. Вот и порешили. Бэтмен исчезает также быстро, как и появился, но Джокеру нет до него дела. Пока, во всяком случае, впереди ведь медовый месяц. Джокер жмет Харли в объятьях, кланяется гостям, словно артист цирка, клоун какой-то. Харли делает реверанс. - А теперь, гости дорогие, маленький подарок от нас с миссис Джей. Главное блюдо меню — мышь под кровавым соусом, - усмехается он, бросает на пол передатчик, на котором красным сенсором бьется точка. - И, пожалуйста, принесите нам шкурку. Положим в гостиной. Сможешь, а, Селина? Кошка фыркает, щерится, точит когти. Злодеи гогочут, злодеи готовятся к вечеринке. Харли ухмыляется, облизывает жирные губы, достает припрятанную бейсбольную биту, взвешивает на руке. - Для тебя у меня другое задание, - кровожадно шепчет Джокер ей на ухо, сжимая талию, затянутую в корсет, до синяков. - И какое же? - водит она пальцами по его губам. - А ты догадайся, тыковка, - хватает он её клыками за безымянный палец. - Как же я люблю тебя, мистер Джей, - выдыхает она, прижимаясь бедром. - Как же я ненавижу тебя, миссис Джей, - рычит он низко, ухмыляется.