Hesperus

У нее под ногами разрушается мир. На задворках старой памяти он казался прекрасным и незыблемым, а теперь, можно сделать вывод, что даже вечность ломается легко и просто. Хрупкая планета медленно расползается дымом и пылью, будто истлевшая бумага под неосторожными пальцами. А она смотрит на нее с высоты космических просторов и отстраненно принимает к сведению, что за последний миллениум хорошенько поистратила все свое сопереживание к проблемам человечества. Вечные распри, принимающие с каждым разом все более крупный масштаб, визжат в ушах диссонансами сражений, как надоевшая пластинка. Глупцы шли проторенной дорогой погибели и даже не подумали остановиться. В том, что этот покореженный мир находится на последнем издыхании, виноваты сами его жители, не иначе. «Чем они тебе так дороги?» — бросали в лицо ей когда-то насмешливый вопрос. Наверное, в другой жизни, она знала на него подходящий ответ, но сейчас — увы. Очевидно, что душевные терзания не больно-то свойственны эфемерным созданиям. О чем тут говорить, если помнишь о себе лишь имя, да и то, данное людьми в незапамятные времена? Hesperus. Вечерняя звезда. Символ запада, начертанный на печати у озольских локров — детей гор в Греции, отдающих особое предпочтение плодам виноградной лозы. Дочь Атланта — того еще непримиримого упрямца, взвалившего на свои плечи тяжкую ношу долга. Жаль только, что такая бездна терпения не передается по наследству. Хотя, на выкрутасы Эосфора даже ее не хватит. У братца амбиции весьма завышены: еще бы, первая звезда, поразителен в своей особенной красоте до неприличия. На розе ветров отдает предпочтение противоположной к сестре стороне — востоку. Зареносец. Любимец Афродиты, или греческой Астарты, — «Божественной матери», дающей жизнь. Благоволит к ней более, чем к их общему родителю — розоперстой Эос, хозяйке зари. Тема взаимоотношений богов и их чад старая и больная, а брат до ужаса принципиален в своём суждении. Любопытный факт — восточные локры, статус своего дворянства основывали именно на происхождении по материнской линии. Неправда ли, заметно влияние их звездного покровителя? Впрочем, семейным гениям практически все заскоки простительны. Да, простительны… И не важно, сколько раз ей хотелось вырвать ему или себе глаза, чтобы не замечать того слепящего ангельского совершенства, которое вызывает болезненное восхищение на грани с досадой. Окружающие ведутся на остроумные речи, на обещание удовольствия, которое слаще небесной амброзии, и причисляются к восьмидесяти процентам несчастных, попавшихся в зыбкие топи. А для неё, той, кто переполнен противоречиями, также невольно поддаться и быть очарованной, опасно вдвойне. И дико соблазнительно. О боги, скоро его выход. Не время об этом думать. Геспер легким поворотом головы посылает одну из своих нимф-гесперид, имя которой Эгла, что значит «сияние», хорошенько проследить за тем, чтобы все яркие лучи достигли погибающей планеты. Вечернее светило не хочет трактовать свое повеление, как акт жалости, и все же: «Да разгонит ее свет удушающий мрак ночи, и да будет он утешением всякому блуждающему в пути». Астра закрывает глаза и начинает выполнять свой ежедневный ритуал. Три геспериды подсаживаются ближе. Сзади — страстная Эрифия расчесывает своей госпоже алый поток волос. Грациозно, локон к локону, пока они не засверкают багряными нитями. Слева, касается плеча старшая из сестер — мудрая Геспера, похожая на свою повелительницу больше всех — подспорье, на которое можно опереться. К ногам припала Артеуса, полная сил и живительных вод. Именно от нее Абендштерн может получить подпитку в случае перерасхода энергии. Геспер вещает свою песнь долго, насыщенным меццо-сопрано, пока контуры ее силуэта не начинают пропадать в ослепительном свечении. Пришло время исполнить предназначение красивейшей из звезд. May it be an evening star Shines down upon you. May it be when darkness falls Your heart will be true. [1] Она работает до последней секунды, на износ, пока не пропадает голос и уже нет возможности двинуть хоть пальцем, чтобы начертать среди небес руны. Верные помощницы с полчаса, как почивают, а Геспер все бездумно сидит на краю собственной половины Венеры. — И охота тебе каждый раз так себя мучить, сестричка? Не понимаю я твоей скрытой тяги к самоистязанию, — вкрадчиво раздается за худенькой спиной глубокий баритон, от которого яростные вихри атмосферы приходят в движение. Она отчётливо ощущает подавляющее присутствие Эосфора, но прекрасно помнит, что ни один из их тандема не имеет права заступать за границу разделённых земель, пока другой не закончит со своими обязанностями. Да что там, законы равновесия предписывают скрывать даже лицо Славы. Поэтому, Геспер напряжённо поводит плечами, но не поворачивается. Слова до сих пор прячутся где-то в глотке. Выловить их — задачка не из легких. Придется сегодня обойтись без обыденной пикировки. Однако, брат привык получать желаемое, и если он решил добиться от неё ответной реакции, значит, так и будет. Чуть позже, один из кровных братьев Светоносного — ветер Зефир, дразняще касается завитка шелковистых волос неземной девы, явно стараясь привлечь внимание. В восточных землях он часто приносит с собой бури и волнения, тогда как на западе, в ее владениях, почему-то всегда беззаветно нежен. Из всех «ветреных» детей Астрея, божества звездного неба, именно искренний Зефир завоевал дружеское расположение отчужденной маленькой астры. Геспер скользит взглядом вбок и удивлено улыбается. Добрый вестник учтиво предлагает ей небольшой подарок — земной цветок на длинном стебле, с мелкими фиолетовыми соцветиями. Необычно. Подруга с любопытством вертит его в руках и принюхивается. Тонкий шлейф аромата мускуса действует успокаивающе. Самочувствие повышается. Потрясающий целебный эффект. А еще, от него почему-то веет ностальгией. Так странно, и без сомнений, волнительно. — Тебе пришелся по вкусу этот дар, Светлая? — тихо интересуется ненавязчивый приятель. Та еще раз глубоко вдыхает приятный запах, и первая фраза, без затруднений, соскальзывает с распахнутых губ: — Он чудесен. Ветер облегченно кивает и проникновенно берет тонкую девичью руку в свои ладони. Он виновато заглядывает в доверчивые глаза напротив, собирается с духом и бросает подругу в самый эпицентр урагана: — Прислать его тебе — воля Эосфора. Дальнейшее развитие сцены печально ожидаемо. Геспер немедленно отшвыривает злополучное растение подальше от себя и растеряно вскакивает на ноги. — Зачем? — в этом порывистом вопросе можно уловить с десяток различных эмоциональных оттенков, начиная с простой недоверчивости и заканчивая тайным страхом. Ей хочется убежать, слиться с космосом, разлетевшись на миллиарды флуоресцирующих частичек, чтобы не слышать ответа, который, наверняка, вызовет еще большее смятение. Непредсказуемость явно стоило выделить в отдельный вид пороков. — Мне было… любопытно. Внезапное ощущение чужого, теплого дыхания на своей макушке, выбивает из колеи. Такая близость обязательно будет чревата катастрофами. — Что ты здесь делаешь? — да, вот так девочка, соберись, напусти холодка в интонации, чтобы даже ад замерз, а проницательный братец не понял, что кое-кто в ужасе от сложившейся ситуации. Ты, одна из дочерей неба, вдохновение вековых рифмоплетов, с прекрасной оберткой и бездушной сталью внутри. В этой семье, маску держат до самого конца. Напряжение танцует на кончике языка, грозя преобразиться во что-то более значительное, громкое и истеричное. Правда, брат в свою защиту все равно ничего сказать не успевает. Общее внимание ненадолго переключается на третьего участника событий, когда тот издаёт деликатное покашливание: — Разрешите вас прервать. Думаю, мне пора удалиться. Эосфор, при всём уважении, мы с тобой в расчете. Милая Геспер, моё тебе почтение. До скорой встречи, — поспешно откланивается Зефир, с надеждой адресуя последнее предложение отвернувшейся астре. Ему придётся потрудиться, чтобы заработать благосклонность той, кто всяко чувствует себя преданной. Но, что тут поделаешь, в жизни иногда приходится делать неприятный выбор. Кроме того, даже сама идея не выплатить вовремя долг Старшему, в большей степени самоубийственна, чем смехотворна. А Зефир, как бы сильно ему не нравилась некая печальная звездочка, уходить в небытие раньше срока не собирается. Прости, Вечерняя. Так нужно. Да хранит тебя Гея. — Улетел, — сокрушенно шепчет вдогонку девушка и уже другим, непреклонным тоном, заученно твердит, то ли брату, то ли самой себе, — Переходить границы запрещено. — В том случае, когда светлоликой Абендштерн пора на заслуженный отдых — можно. Через несколько минут начнется моя смена, — с нотками превосходства возражает Эосфор, и сестра мысленно дорисовывает ему острую усмешку на идеальных губах, — Так что, изволь погасить свой ореол. Все равно, от него толку не больше, чем от одинокого храмового светильника. — Благодарю за жест исключительной заботы, Моргенштерн, — сердито отзывается та, и нехотя исполняет наказ. С уходом божественной силы, испаряются и остатки эйфории. Усталость накатывает приливными волнами, вплоть до дрожания ног. Ей впору прилечь где-нибудь в укромном уголке и заснуть, столетия этак на три, но не проявлять же слабость на виду у этого самодовольного типа? Она, наконец, разворачивается к нему всем телом, и потрясенно замирает. Его очи, как две черные дыры, сродни Тартару, искусно приманивают и засасывают души. Их пустота обманчива, ведь в глубине тьмы таится незримая угроза. Кто-то, вроде тонкого голоска предвидения, истошно беснуется внутри: «Беги, глупая! Беги, пока не стало слишком поздно!» Тщетные потуги. Геспер почти проваливается в эту бездну, но братец сам отводит пугающий взгляд и молча шествует на свою территорию. Хвала небесам. Кажется, в облегчении можно утонуть. — Знаешь, а ты не такая бездушная, какой хочешь себя преподнести, — неожиданно прицельно бьет в болезненную точку Эосфор, и продолжает давить с вежливой дотошностью, — Не соблаговолишь ли поведать, дорогая, зачем тебе нужен этот фарс? — О чем ты? — отвечает она с придыханием и чересчур взволнованно. О, нет, только не задумывайся об этом, Вечерняя астра! Даже не пытайся прорваться за ограду, к памяти. Разорви на клочки эмоции, закройся привычной броней отрешенности, а иначе, будет невыносимо больно… Не получилось. Опоздала. Сегодня, на горб верблюда упало не меньше десятка «последних» соломинок. В ее груди крыльями колибри трепещет сердце. Взор, застилают престраннейшие картины, полузабытые, с вкраплениями иррациональной фальши. Золото. Много золота. Оно везде: в неизвестном тронном зале, в отблеске кудрей какого-то мальчишки, в окровавленном клинке с гравировкой звезды, в всполохах огня, очищающего от скверны, в букве «М» на толстом перстне. Звонкие монетки весело стучат по прилавку. Дребезжащий, старческий голос хищно тянет: «Сияй, сияй, маленькая звездочка, интересно, какая же ты на самом деле…». [2] — Прекрати, пожалуйста! Краткий миг, и расплавленные золотые капли застилает серебряный дождь. Липкие разводы блесток на теле. Их вкус приторный, но дурманящий. Чей-то неспешный говор, сладкозвучный, как музыка колоколов. Серебро шелковистых волос, обрамляющих бледное лицо. Последний отрывок непостижимым образом увеличивается в размерах, застилая предыдущие, и на нем серой краской вырисовываются черты брата, такие похожие, но неуловимо неправильные. Геспер дико крутит головой, стараясь избавиться от наваждений, и с запозданием откликается на нетерпеливый зов Эосфора: — Что это было? Моргенштерн, с чисто исследовательским энтузиазмом подается вперед, а дева мимолетом отмечает, что рабочий долг для Светлейшего — дело отнюдь не первостепенной важности. — А что именно, ты видела? Попытка вычленить из грандиозной мешанины воспоминаний какой-то отдельный фрагмент, не приносит успеха. Сейчас, ее память состоит из крепко спаянных звеньев цепи. Возьмешься за одно — тот час потянешь за собой все остальные. Перспектива мало вдохновляющая. — М-м-м… Разве тебе не пора начинать свой восход? — неуклюже уходит от ответа раздражающе пунктуальная младшая сестра. Эосфор лишь насмешливо поднимает брови, и его спина, с неправдоподобным смирением, совершает разворот. Воздух вокруг начинает сгущаться. Само сердце планеты напрашивается на ласку, радостно льнет к хозяину, щедро предоставляя во временное пользование богатые ресурсы. Утренней звезде не нужно наделять светоносной силой руны или песню, аналогично излюбленному методу Абендштерн. Он сам себе, и проводник, и генератор, который использует в качестве вспомогательных средств только лишь мысли. «Пылающий» — так, не задумываясь, охарактеризовала бы Моргенштерна заворожённая Геспер, — «Двулик и переменчив, подобно огню. Беспредельно прекрасен и столь же губителен». Опомнившись, она делает назад два торопливых шага, чтобы наконец-то покончить со всей этой смущающей, из ряда вон выходящей, ситуацией, но экстраординарный родственник до тошноты прозорлив: — Останься. Наверное, в другой раз, от небесной девы, доведённой до белого каления, следовало бы ожидать яростного всплеска сарказма, бурного плача и крика в сердцах: «Ну, сколько же ещё ты будешь меня мучить?!» Но, не в этот. Горький вздох и тоскливое: «Хорошо», — вот, и весь её предел. — А хочешь, я расскажу тебе сказку? — на полном серьезе следует далее его обескураживающее предложение. И, вместо ожидаемого смеха или скоропостижных обвинений в безумстве, кажущаяся безучастной астра, задумчиво выдаёт: — О любимце богов, юноше, чьи любимые неизменно погибали? Эосфор, секунд пятнадцать неопределённо молчит, чем заставляет сестрицу изрядно понервничать. На глаза ей попадается несправедливо отброшенное растение, забытое всеми в развернувшейся драме. Она бережно понимает его с земли и вновь проникается спонтанной симпатией. — Цветок шалфея. Он, это ты, Светлая, — маловразумительно поясняет, сбитой с толку девушке, вернувшийся мужской голос, — Речь пойдёт не о юноше, хотя и ему будет отведена немаловажная роль, а об одной младой деве, которая упала слишком низко и поднялась весьма высоко. И имя ей Кларисса… Геспер слушает повествование старшего брата, и у неё под ногами начинает распадаться на части ещё один мир.

***

Отвратительно грязная старуха в лавке, костлявыми пальцами, сметает в мешочек увесистую денежную горсть и скалится щербатой улыбкой: — Загадай желание, деточка. Тебе, можно, и на звезду. Они особенно красивы, когда падают.