Ментальное порно

Грею девятнадцать, и он ненавидит этот возраст так же, как и все предыдущие года. Потому что его жизнь — низкопробная порнуха со страшными актрисами. Потому что его жизнь — кусок дерьма, не стоящий даже понятия «жизнь». Джувия улыбается так искренне и по-настоящему, что у Грея скулы сводит от зависти. Просто потому, что он так в жизни не сможет. Просто потому что жизнь имеет его с таким крутым ритмом, что на улыбки, даже самые херовые, времени почему-то не остаётся. Грей каждый раз хочет наорать на Джувию так, чтобы она наконец, блять, поняла, что он, конченный мудак и тупое отродье, не достоин её. Но Джувия-самая-милая-и-хорошая-Локсар верить в это отказывается и продолжает улыбаться так, что Грей воет в душе. Грей на очередной блядской войне прогибается и изворачивается так, что он сам немного удивляется. Конечно, жизнь научила прогибаться в спине таким образом, чтобы ей было очень удобно иметь весь его смысл существования и остатки здравого смысла. «Отъебись», — думает Грей, когда Джувия взволновано проводит рукой по его спине. По его развороченной в мясо спине. Иногда изворачиваться не получается, и он прямо по осколком скользит вниз, ломая кости и остатки своего смысла. «Всё хорошо», — говорит он и хочет опять накричать. Потому что у Джувии руки в кровь, бок разворочен в кровавое месиво, а она сидит и помогает ему. Грей думает, что он точно её когда-нибудь прикончит. Совсем не специально. Просто потому, что Джувия ничего, кроме его самого, не видит, и когда-нибудь она точно умрёт от потери крови, пытаясь перевязать руку ему. Грей не достоин её до такой степени, что даже стоять ему с ней нельзя. Грей сидит один в каком-то лесу и дрожит от холода так, что челюсть сводит. Грей смотрит на небо и хочет удариться об что-нибудь головой. Разбить её к чертовой матери вместе со всем осознанием своей блядской никчёмности в этом мире. Фрустрация как какая-нибудь липкая лента приклеилась к коре головного мозга и впитывает в себя последние остатки хоть чего-то хорошего. Ха-ха. Шучу. Грей знает, что в нём нет ничего хорошего. Холод на пару секунд теряется в плаще, пахнущим морозом. Чужая рука без разрешения зарывается в его волосы, растрёпывая ещё сильнее. Грея бесит, что Леон относится к нему как к какому-то младшему братишке. Чужой плащ хочется сбросить к чертям собачим. Просто на показ. Просто, чтобы отъебался. — Заболеешь. На войне это плохо, — у Леона голос прокуренный и низкий. — Вся жизнь — плохо, — он зачем-то хлопает рядом с собой. Леон садится. Рядом. Леон тёплый. — Просто ты жить не умеешь, — усмешка у него кривая, он достаёт сигареты и закуривает. — Ты как будто умеешь. — Я все свои годы проебал и с остальными собираюсь проделать тоже самое. Грей одобряюще хмыкает. Хоть в чём-то их планы на эту обдолбанную жизнь совпадают. — Разве что умирать здесь не хочется. Вроде как я тянулся к чему-то хорошему. Наверное, не ради того, чтобы шайка ебанутых на голову сприганов мне хребет проломили. Грей молчит, но мысленно соглашается. Его жизнь — это ментальное порно, с умными речами о дружбе, прекрасными фоновыми изображениями и хуёвой концовкой. — Скучал по Джувии? — По тебе. — Я тоже. Грей впервые смотрит на него взглядом поломанного человека, которому терять уже нечего. Которого жизнь так заебала, что проломанный хребет — лучшее, о чём он может просить. Грей ежится от холода, намерено закутывается в чужой плащ сильнее — чтобы Леон видел. В этом он отдаёт себе отчёт так же хорошо, как в том, что Леон — злоебучий мудак с кучей тараканов в виде нехуёвой самооценки и мешка эгоистичности. Грей этому тоже завидует. Леона вообще не особо ебёт та хуйня, что крутится вокруг него уже третий десяток. Сидит, курит, на звезды смотрит, ни о чём не сожалеет. Почти. — Не снимаешь его? — Никогда, — не задумываясь, отвечает Грей, ловя чужой взгляд на своём кулоне. — С тех семи? — С тех семи, — вторит Грей. Серебряный кулон — единственная дорогая ему вещь. В крайнем случае, можно продать за неплохие деньги какому-нибудь тронутому на голову коллекционеру. Леон, маленький гавнюк, черт знает откуда взявший его, вручил Грею на его День рождения с такой искренней улыбкой, что Грея до сих пор от воспоминай о ней тошнит. Леону двадцать семь, и он лучше других знает, что мир — это чертово колесо сансары с таким ебанутым сюжетом, что головой можно пойти на пятой минуте, если не запихнуть в себя такую дозу похуизма, что тебя от неё потом рвёт. Леон запихнул. Теперь до сих пор давится, зато, относительно, счастлив. Леон курит не потому, что нравится, а потому, что надо. Надо успокаиваться и медленно травить себя, чтобы сдохнуть хотя бы к сорока. А что ещё остаётся? Ни семьи, ни детей, ни нормального будущего. Ущербный волшебник с двадцатью ножами в спине и ядом в лёгких. Хорошо, что он хотя бы это осознает. — Как ты жил весь этот год? — Без тебя? — Вообще, — Грей усмехается, вырывает из его рук сигарету и делает затяжку. — Тоже ведь сдохнуть уже хочешь, да? Жизнь-то и тебя поимела, — он не хочет размениваться на объяснение, когда льнёт к нему, кладёт голову на плечо и отдаёт сигарету. Потому что это началось с десяти. — Как-то, — пожимает плечами, затягивается. — Ну, знаешь, проснулся, вспомнил, что ты неудачник, вместо кофе какой-то хуёвый алкоголь. Леон делает ещё одну затяжку, поворачивается к Грею, прижимается губами и вдыхает сигаретный дым в него. Леону не жалко своего яда. Леону жалко Грея — девятнадцать, а взгляд озлобленной псины. Грей не понимает действий Леона, но лезет к нему теснее, прижимается губами и кусает чужие губы. Леон целует так, будто это вполне нормально и обыденно. Леон понимает, что «какой же Грей, блять, ребёнок». — Кончай ебаться с жизнью, всё впереди у тебя, — зачем-то говорит Леон, сжимая чужие волосы до такой боли, что Грей жмурится и кусает его губу почти до крови. — С чего такие мысли? Что, по глазам будущее прочёл? — Просто кончай целоваться с потерянным мужиком и обрати внимание на Джувию. Она тебя из всей твоей порнухи вытащит, по ней видно, что сильная и своего не бросит. — Что делать, если я хочу этого потерянного мужика, и совсем не хочу вытаскиваться? — Катись по ломанной, — он пожимает плечами и выкидывает сигарету куда-то в сторону. Грею девятнадцать, и он заебался жить. Леону двадцать семь, и он хочет сдохнуть поскорее в ебанном одиночестве. — Я не знаю, как мне жить, — честно признаётся Грей, подается куда-то вперёд и целует опять. — А хочешь ли? — спрашивает сквозь совершенно неловкий поцелуй Леон. Грей пожимает плечами, обнимает чужую шею и закрывает глаза. Ночи холодные, завтрашнее продолжение войны кажется таким омерзительным, что Грей даже думать об этом не хочет. Грею не обязательно думать, потому что Леон целует так беспорядочно и резко, что воздух плавится в лёгких, а жить хочется. Хотя бы этих десять минут, пока его имеет не жизнь, а Леон, что от жизни уже ничего не ждёт. Спина скользит по чужому плащу, капли пота скользят по коже, а Леон трахает усердно и дышит на ухо как в реальном порно. — Просто, блять, начни жить, пока я тебя не заставил, — рычит на ухо так зло, что Грей закатывает от удовольствия глаза, прижимает его сильнее. — Просто пойми, что всё у тебя впереди, и не ломай драму, — Леон сжимает волосы на затылке до боли и смотрит в глаза пристально, пока двигает бёдрами резче и усерднее. — Ты понял меня, чертов ты сукин сын? — Леон рычит, держит за горло и сжимает запястья над головой. Грей не особо слышит, что он там говорит, но отвечает: «да-да-да-да-только-не-останавливайся» Грей не хочет думать, когда лежит на чужой груди, дыша тяжело. Трава колет даже через плащ. На улице холодно. Потому что ночь, потому что ёбанная осень. Леон хочет, чтобы Грей жил правильно, потому что когда-то был таким же мудаком, думая, что он единственный весь такой страдалец, которому жить уже не надо, да и вообще надоело. — Что ты делал в мои годы? — хрипит Грей. — Ненавидел жизнь и напивался до беспамятства. А должен был жить. Поэтому живи. Живи так, чтобы потом не жалел. — А стоит ли это дерьмо такого? — Стоит, — он кивает и смотрит на небо. — Куда ты пойдёшь после войны? — Домой, наверное. Если не убьют. — Побудь неделю со мной. Будешь учить жить. Тебе виднее, как это правильно делать. — Я не умею. — Учись, — Грей хмыкает, опирается на руки и смотрит прямо в глаза. — Посмотрим, — равнодушно говорит Леон, целует чужие припухшие губы. Леон не хочет учиться. Леон не хочет ничего. Ни жить, ни Грея, ни учиться хотеть. Леон закрывает глаза, обнимает чужую израненную спину и выдыхает в тёмную макушку. Грей дышит в шею, что-то говорит и ерзает. Леон считает звёзды, думает о том, как поскорее закончить со всем этим дерьмом и как не спалить свой спонтанный секс, что, кажется, будет повторяться каждую ночь, другим. Леон устало выдыхает и говорит: — Как поймёшь, как жить эту жизнь — расскажешь мне. — Конечно. Леон переплетает свои пальцы с мальчишечьими так, будто они тут влюблённая пара. Леону от этого немного тошно. Грей прижимается теснее, Леон думает, что умереть в девятнадцать — немного обидно. Грей прижимается губами к сильной шее, Леон обещает себе, что Грей не будет курить ради того, чтобы поскорее умереть от никотина.