Выбор

В комнате темно, за окном — глубокая ночь. Почему именно сейчас это происходит — совершенно понятно. Ни при каких других условиях Илья не согласился бы на подобное. Хотя, почему это он должен с чем-то соглашаться? Разве что с самим собой, как в данном случае. Наполеон под ним тяжело и рвано дышит, кусая губы и забываясь в сладких судорогах удовольствия, когда головка чужого члена проезжается по возбужденной простате. Лишь слабый свет звезд дает небольшое представлении о том, что происходит на кровати одного из самых дорогих номеров отеля Стамбула. Курякин не может точно сказать, в какой момент его мысли оказались поглощены совершенно не тем, что должно по-настоящему волновать правильного советского человека. Соло под ним только сильнее выгибается, извивается ужом в обреченной на провал попытке насадиться глубже, до упора. Американец всегда так жаден до прикосновений, всегда так отзывчив, а главное - готов в любой момент дня и ночи переместиться со своим любовником в горизонтальное положение. С Наполеоном каждое соитие — как карнавал оттенков и звуков, бурный фейерверк ощущений. Мужчина отдает себя с жадностью, выпивая из Курякина все силы и эмоции. Так чертовски хорошо. Так восхитительно неправильно. Илью учили с пеленок, что под мужчиной всегда должна стелиться женщина. Что женщина, на самом деле даже законная жена, чтобы уж было совсем по-партийному, должна терпеливо ожидать мужа дома после работы, должна удовлетворять все его желания, которые тоже строго прописаны негласным уставом партии. Всего одна поза, никаких пошлостей или грязных разговоров, секс ради продолжения рода, а не как способ получить удовольствие или снять напряжение. Оральные ласки — жуткое извращение, которым пользуются только капиталистические свиньи, не уважающие равноправие в обществе. Именно поэтому у Ильи и продолжался его весьма глупый и неинтересный роман с Теллер. Габи была женщиной. А большего и не требовалось. Для менталитета советского гражданина, сотрудника КГБ, который должен служить примером для остальной общественности. Рядом с ним должна быть женщина, жена. Курякин не мог, просто не мог признаться даже самому себе, что секс с девушкой и в половину не был так хорош, как с Наполеоном. С Габи он не мог себя отпустить, не мог дать волю своему желанию. Про то, что немка не имела необходимой выдержки и очень быстро уставала, говорить вообще не приходилось. Соло сдавленно всхлипывает, скользя сильными пальцами по напряженным мышцам живота своего русского любовника, который ни на мгновение не сбивается с выверенного ритма, который так нравится обоим мужчинам. В таком состоянии они могут провести до получаса, осознанно подводя друг друга к грани, а затем замирая на несколько томительных мгновений, чтобы затем продолжить вновь, не давая удовольствию вырваться слишком рано. Они горят в этом пламени снова и снова, обгорая до самых костей, а затем возрождаясь с первыми лучами солнца, чтобы привычно делать вид, будто ничего не происходит. Наполеон сейчас так открыт, так беззащитен, что Илье хотелось бы свернуть ему шею, лишь бы вырваться из этого жаркого омута, лишь бы не чувствовать больше этого пагубного влечения к другому мужчине. Но он не может. Он кожей впитывает жадные стоны, придерживая в сильных ладонях поджарые бедра другого мужчины. Мужчины, с которым он впервые за долгие годы чувствует себя живым, чувствует, что нашел то место, где ему лучше всего, где он не подвластен ярости, которая просто выворачивает его наизнанку, стоит Теллер начать тонко намекать на то, что ей хочется больше ласки, но при этом не отдавать взамен ничего. Хриплый стон, который рождается где-то в районе живота и скользит вверх по гортани, вырываясь из чуть приоткрытых губ — единственный звук, который готов себе позволить Курякин в момент оргазма. Соло под ним с жадностью прогибается еще сильнее, открывает себя всего, впускает максимально глубоко, впитывая этот звук всем телом, содрогаясь в предоргазменной судороге. Это слишком хорошо, чтобы можно было от такого отказаться. Илья осторожно выскальзывает из раскрытого долгим соитием ануса любовника, стаскивает с себя презерватив и швыряет его куда-то в сторону. Почему у него не может быть вот так с Габи? Почему Наполеон родился мужчиной? Что это за дурацкая шутка судьбы, которая снова испытывает его? Мужчина медленно опускается на кровать рядом с американцем, который тут же перекидывает руку через его грудь, а подбородок устраивает на плече. И это самая правильная поза, которая когда-либо была у Ильи после секса: лежать вот так, чуть прижимаясь друг к другу. Такого никогда не будет с хрупкой немкой, такое возможно только с Наполеоном, который позволяет крутить себя, как русскому вздумается, мять его сильное тело, не возмущаясь относительно синяков. — Илья, — хриплый голос приятно ласкает слух. Это не писклявый голос немки, которая после секса начинает копошиться и вертеться, словно ей вдруг стало невообразимо скучно. Курякин никогда не задает вопросов относительно того, довольна ли девушка всем тем, что между ними творится. Он видит, как она скромно отводит взгляд всякий раз, когда он выходит из душа в одном полотенце. Ей с ним хорошо, достаточно хорошо. Ему с ней - нет. Ему отчаянно плохо, ему нужно совсем другое. И от осознания того, что он нуждается в чем-то запретном и неправильном, на душе становится совершенно погано.  — Знаю, ты не любишь эту тему, но когда ты ей скажешь? — Соло спокоен и терпелив, впрочем, как всегда. Ну или почти всегда. Американец постоянно недовольно ворчит, когда замечает Теллер в непосредственной близости от русского, когда Илья берет свою спутницу за руку, когда осторожно касается ее щеки в нежном поцелуе. Наполеон ненавидит эти моменты, но сделать ничего не может. Они уже несколько раз ругались по этому поводу с Ильей. И пусть до драки не доходило, но в порыве ярости в ответ на такие обвинения Курякин всегда крушил номер, разбивая на тысячи осколков все то, что попадалось под руку, тем самым разбивая сердце и себе и Наполеону. Снова и снова. И после этих приступов Соло всегда оставался рядом, всегда помогал перебинтовать раненные костяшки, помогал прибраться, шептал, что готов еще подождать, пока Илья не будет достаточно готов. Но время все идет, они спят уже больше трех месяцев, а Теллер все еще считает себя полноправной девушкой Курякина, все еще стоит ближе к нему на планерках у Уэверли, все еще отчитывает американца за то, что тот своими шуточками выводит Илью из себя. Ее Илью. Пускай Курякин никогда и не был ее собственностью. И это так бесит. — Ковбой, ты же знаешь, что я не могу. Не могу ее оставить, — он повторяет это снова и снова, будто кому-то из них двоих от этого становится легче. Наполеону точно не становится. Американец только обреченно выдыхает, убирая руку с горячей груди любимого человека. Ему уже порядком все это надоело, надоело знать, что каждую ночь, которую он проводит один, Курякин проводит с немкой, что она касается его, где пожелает, а Илья с ней нежен и осторожен, ласкает ее так, как никогда не будет делать с самим Соло. Ревность уже пробила в его душе немало дыр, которые кровоточат и гноятся, уничтожая и пороча то светлое чувство, которое забилось в самый дальний уголок души, чтобы терпеливо ждать своего конца, оттягивая его как можно дольше. — Значит, со мной тебе все же хуже, чем с ней. Ладно. Знаешь, я больше так не могу и не хочу, — он решительно поднимается с кровати, наощупь находит свою одежду и спешно одевается. Кое-как, но ему всего-то нужно добраться до своего номера на соседнем этаже. Вряд ли кто-то ночью обратит внимание на его несколько неопрятный внешний вид и пустые глаза. Илья молча наблюдает за его действиями, не решаясь остановить. Он понимает, что у него нет права чего-то требовать. Только не у Соло, который и так терпел его слишком долго.  — Определись уже, Илья. На меньшее я не согласен. Хватит прятаться за Габи и за партию. Здесь не Союз. Здесь к такому относятся лояльно. А если ты просто искал развлечения, так тому и быть, не мне тебя осуждать, — американец устало бросил взгляд на кровать, а затем открыл дверь номера и бесшумно удалился, оставляя русского один на один со своими мыслями. Эйфория после секса резко спала, сон как рукой сняло. Курякин медленно принимает сидячее положение, тянется рукой к тумбочке и включает ночник, озаряя комнату блеклым светом. Кровать полностью разворочена их недавними играми, подушка рядом все еще хранит остатки чужого тепла. Вторая валяется где-то в ногах. Кажется, они использовали ее, когда Наполеон отдавался ему сзади. Все это кажется сейчас таким нереальным, эфемерным и гнусным. Илья с ненавистью толкает ногой подушку, которая как-то растерянно падает на пол. Она ведь ни в чем не виновата. За что же ее скинули с постели? В голове немедленно возникает образ грустного Наполеона, которого Илья, вот прямо как эту подушку, раз за разом выталкивает из своей постели каждое утро, заставляя делать вид, что их связывает только работа. От бессилия русский ударяет кулаком по матрацу, но тот слишком жесткий, чтобы проломиться под тяжестью советского кулака. Наполеон - мужчина, настоящий, со всеми мужскими привычками, с силой и умом, пусть он и питает тягу к разного рода дорогим вещам и костюмам. Илья тоже любит свои шахматы, просто они выросли в разных мирах. Мужчина. Сознание снова дергается в жалкой попытке откинуть от себя образы обнаженного горячего тела, которое всего час назад прогибалось под волей Курякина, подчиняясь и покоряясь всем его прихотям, стремясь удовлетворить обоюдное желание. Только Соло мог утолить этот голод. Только он умел успокоить русского во время очередного приступа ярости. Только он был по-настоящему близок. Мысли пускаются в очередной сумасшедший хоровод, образы скользят перед глазами один за одним, представляя довольно наглядную картинку для сравнения. По всем пунктам Наполеон лучше Теллер. Но Габи женщина, с ней у Ильи может быть семья, дети, уют. Мозг только смеется над жалкой попыткой своего хозяина. С такой работой о детях и речи быть не может, как и о нормальной жизни. За немку вечно приходится переживать на заданиях, она не способна о себе позаботиться. Наполеон же хорош во всем, и в защите себя, и в приготовлении пищи, и в удовлетворении животного голода русского. Так почему же, черт возьми, Илья так долго мучает их обоих, почему этот процесс отрыва от старого уклада жизни так затянулся? Он ведь давно знает ответ на заданный Соло вопрос. Он хочет быть только с американцем. Курякин решительно скидывает с себя одеяло, опуская босые ноги на холодный пол. Ему нужно совсем немного времени, чтобы одеться. В голове бьется мысль о том, что Соло с горя мог уже найти себе спутницу на оставшуюся часть ночи. И пусть часы сейчас показывают три часа, а сами агенты находятся в строгой мусульманской стране — для Наполеона Соло это смехотворные препятствия. Он скажет Габи завтра, с самого утра. Курякин хватает ручку и листок бумаги, быстро на нем что-то черкает, прихватывая на ходу ключи и выскакивая из номера. Записку он бросает под дверь Теллер, пусть прочтет утром. Ему хватит времени, чтобы продумать слова. Сейчас мужчине необходимо преодолеть лестничный пролет, и остается только надеяться, что он не опоздал.