Redemption blues

My time is drawing thinner I'm just a tired old sinner No chips left on this shoulder No pride in growing older But when your borrowed time is through… I'll be with you Redemption blues And justice ain't no lady She's a twisted, battered whore She's laying bruised and naked On a bloodstained wooden floor. Our days are over Times have changed around these parts There ain't no more cowboys Only men with violent hearts

Miracle of sound "Redemption blues"

*** Присяжные занимают свои места. Райнер не приглядывается, но, кажется, состав полностью сменился. Или у них просто новая одежда? Чёрт их разберёт. К счастью, Рафаэль Кёне жив и даже относительно здоров, как и Дерри рядом с ним. Райн не видел их уже очень давно. На этот раз ему не дали подготовиться к заседанию, как следует. Привести себя в порядок, надеть гражданскую одежду. Его оставили в арестантской робе, будто он вовсе не подозреваемый уже. Вряд ли есть закон на эту тему, но кто им запретит так поступить? Это они пока закон. «Думали, мне это помешает?» Его привели в порядок заключённые, сами, а у повара можно было раздобыть и лак для волос, и даже немного косметики. Пальцы, лишённые ногтей, заклеены полосками пластыря. Покрасить волосы, конечно, было невозможно, но целая десятка омег блестяще справится и с таким препятствием: отросшие волосы собрали в стратегически неаккуратный пучок на затылке, оставив несколько прядей свисать вниз, обрамляя лицо. О нет, он не будет отталкивающе выглядеть под камерами! Видит Диди, для омеги в этом всегда был смысл, напрямую связанный с выживанием. Не продать себя, а выжить. В последнее время Райн ел вместе со всеми оставшимися арестантами, и в организм больше не поступала химия, которой его периодически (предположительно) пичкали. Так-то у неё очень большой период выведения, но детокс ему протаскивали в весьма основательных объёмах. Райн не знает точно, от чего он стал чувствовать себя гораздо лучше: от этой основательной прочистки, прекращения пыток, нормальной тёплой еды и питья… или от присутствия вокруг себя неожиданно доброжелательных людей. И он не мог понять, почему всю контрабанду, проносимую через новых безалаберных сотрудников, никак не пресекли. Неужели не подозревали о таком? Трудно поверить. Такую уж гадость напоследок сделать, лишить доступа — святое дело. Если уж про него вдруг вспомнили и назначили заседание… Или про него всё-таки благополучно забыли, а тут прижгло и вспомнили? Достали, как чёрта из табакерки. Времена наступили настолько жаркие, что не осталось больше средств для пропаганды? Пришло время деморализации и демонстрации своего могущества? Они уже думали, что отомстили всем омегам, поместив его за решётку. Так что они хотят — нового отомщения? Нелогично, невовремя… какие предпосылки? Или здесь совершенно иная мотивация, пока неизвестная ему? Не стоит исключать такой вариант. Самым логичным было бы не доводить людей до греха, попытаться удовлетворить хотя бы половину требований, чтобы все успокоились. Но они слишком уверены, что смогут удержать всё в руках, просто передавив всех несогласных. Смогут вывести породу безропотных рабов. Мечтающих лишь о том, чтобы у них самих появились рабы. Но запал горит и никак не провернуть здесь «маленькую победоносную войну», излюбленный приём проворовавшихся бездарностей во времена кризисов. Лучший отвлекающий манёвр, с ужасным внешним врагом в главной роли. Тогда уже не до восстаний. В хаосе войны люди испуганы и парализованы. Боятся, что придут какие-то великие и ужасные и отберут те крохи, что ещё не успели украсть собственники земли, рек, заводов и неба над головой. Вот же твой враг — смотрит на тебя смеясь, с экрана. Но колония застыла на одинокой скалистой планете, как разбитое яйцо. Здесь не с кем воевать и не на кого свалить свои неудачи. Вся энергия народа будет направлена внутрь, а не вовне. Ситуация испортилась до такой степени, что он, Линдерман, перестал быть врагом номер один. Появился целый список политических преступников, за короткий срок успевших совершить куда гораздо более серьёзные вещи, чем изобретение безобидного препарата. Чудом в него не внесён Диди и многие из элит, просто втихомолку делающие свою работу по помощи организации. Та же семья Якобсонов. Что ж, сегодня Райнер надеется восстановить статус кво. — У нас есть что-нибудь или мы будем просто сидеть, как зрители? — интересуется он у Кёне, сидящего слева с невероятно прямой спиной. Он облачён в настолько белую рубашку, что слепит глаза. И выглядит не уверенным, а взволнованным, хотя и пытается сохранить совершенно нечитаемое выражение лица, когда поворачивается к нему и сдержанно отвечает: — Ты знаешь, когда гигантские корабли тонули, музыканты продолжали играть на кренящейся палубе, потому что им больше ничего не оставалось? Они понимали, что не спасутся и умрут. Так вот, адвокаты — такие, как я — пытаются бороться до конца. — Хоть один из прошлых наших свидетелей дожил до этого заседания? — Райн кивает в сторону ложи присяжных. — А если дожил, согласился ли прийти? Рафаэль опускает ресницы, словно подбирая слова или справляясь с какой-то одному ему известной мыслью. — В колонии Водолей не осталось судов, — помолчав, говорит он. Теперь Райнер понимает, что происходит и насколько ему тяжко сейчас. Если нет судов, то зачем нужны адвокаты? Во что превратилась его профессия, которой он отдал лучшие годы своей жизни? Учился, боролся, практиковался, выигрывал и проигрывал, жил и рисковал? Для того, чтобы в итоге стать шутом, декорацией? Его жизнь точно так же разваливалась на глазах, как и судьба Райнера. Если не осталось судов — не осталось и законов. То, что есть — уже не закон, если главное его назначение — защищать истинных преступников. Но когда Райн этого не знал? Когда он этого не ожидал? — Присяжные новые? — тихо повторяет он. — Некоторых заменили, — выдохнув, отвечает Кёне. Кажется, у него получилось взять себя в руки. — Почему заседание назначили так внезапно и именно сейчас? — Я тоже не знаю, и мне это не нравится, — признаётся Рафаэль, сканируя взглядом зал. — Деморализация перед новой атакой? — рассуждает Райн. — Интересно, куда они собрались бить. Видимо, весьма уверены в успехе, раз ставят на карту меня. — Мне было бы неприятно ощущать себя лишь буквой в огромном уравнении. — Это не самое трудное в моём положении. Журналисты и операторы сидят на самых дальних рядах, ближе их пока что не подпускают трое вооружённых гвардейцев. Разговор никто не слышит, да и кому теперь какое дело? Входит судья, Гарднер Аддамс. У него такой невозмутимый вид, будто это самое обычное рядовое заседание. Ни на что не влияющее заседание. Будто не прошло столько времени, в течение которого Райн находился в застенках. Он вовсе не был выпущен под залог и домашний арест, как это обычно происходит в аналогичных случаях. Будто никто здесь не знает, что с ним делали в тюрьме. Проще сказать, чего не делали. Лицо прокурора Хилле, сидящего через проход, суровое и нахмуренное — да, максимально угрюмое и суровое, больше похожее на чугунную отливку или сапог, чем на лицо. И с таким видом он бесцельно листает свои записи. Можно подумать, что ему тоже неуютно. Ведь его профессия тоже теперь становится лишь профанацией, теряет всякий смысл. Без лишних шепотков и звуков, в безжизненной, неестественной тишине, журналисты включают запись на своих камерах и трансляцию. — Слушается дело народа колонии Водолей против гражданина Райнера Уотана Линдермана, — традиционно начинает судья, сев на своё возвышение. — Обвинение готово. — Защита готова. — Требуется напомнить присяжным, почему заседание было отложено, — говорит Гарднер, заглянув в планшет с документами. — И пункты обвинения, по которым нужно оценить подсудимого. Однако, надеюсь, все самостоятельно освежили память и ознакомились со стенограммами прошлого заседания. Обвинение, начинайте. Арбахам Хилле встаёт, откашливается и произносит: — По требованию защиты мы провели дополнительные работы и получили новые улики и свидетельства. Мы ожидали данных с медицинских стендов, на которых тестировалась Линда, чтобы точно выяснить токсикологические свойства препарата. Прошло уже достаточно времени, чтобы лаборатории смогли сделать однозначный вывод, и даже ещё несколько опытов. Отчёт был предоставлен, изучен и приложен к материалам дела. Вызывается свидетель обвинения Генри Кантор. Тот самый, глава научной группы по исследованию Линды. Он поднимается на возвышение и произносит слова присяги. Загар его уже не такой яркий, он просто жёлтый, как не до конца сошедший синяк. Вид у него всё-таки, будто он провёл бессонную ночь. — Герр Кантор, ваша лаборатория провела необходимые исследования? — Да. Он больше не бодрится и не поражает всех своей ослепительной улыбкой и молодецкой удалью. Интересно, почему? — Можете вкратце рассказать о выводах, которые изложены в отчёте? — просит прокурор. — Да, конечно. Все эти безумства, происходящие в колонии… — он качает головой, будто в приступе искренней печали. — Омеги, потерявшие память и способности к рациональному мышлению, впавшие в детство… Лабораторные испытания установили, что это всё последствия употребления Линды. Это отрава, если вы внимательно прочитаете выводы отчёта. Доказано. Ущерб — огромный. По большому счёту, никаких стендов не было нужно, всё равно они не могут так точно отследить воздействия на мозг и нейронные связи в нём. Да, тело, может быть и в порядке, но не голова. Вот что я могу сказать. Вопросы? — Обвинение закончило допрос, — коротко бросает Хилле, садясь. — Может защита приступить к перекрёстному допросу? — громко подаёт голос Рафаэль. Аддамс совершает кистью небрежный разрешающий жест. Рафаэль встаёт, одёргивает пиджак. — Свидетель, знаете ли вы о наказании за лжесвидетельство? — бесстрастным твёрдым тоном говорит он. — Если в итоге лжесвидетельство приводит к гибели человека или группы лиц, то за этим следует уголовное преследование с внушительным сроком. Это преступление также не имеет срока давности. — Зачем мне это знать? — пожимает тот плечами, позволив себе небольшую улыбку. — Я не лжесвидетельствую. Райнера удивляет, почему судья не прерывает этот диалог закономерным криком «к делу не относится». Что, будет слишком скучно добивать того, кто лишь молчит и не сопротивляется? Или ему просто лень, раз всё и так решено? Но в любой момент ему может надоесть. Поэтому Рафаэль не теряет времени даром и частит: — Официальный отчёт правительства колонии Водолей, с опорой на ваши исследования и исследования других медицинских центров, утверждает, что отрицательные когнитивные эффекты вызваны побочными действиями препарата Антилинда. И уже изобретено лекарство для их устранения, так называемая «Благая Весть». Это совершенно не согласуется с тем, что вы нам сейчас сказали. Я бы даже добавил — оно полностью противоречит публичным заявлениям официальных лиц. — Ну, их к присяге не приводили, — отвечает совершенно вздорное Генри Кантор. — Значит, ваша версия — правда, а их — неправда? Люди внезапно массово начали сходить с ума от Линды, которую принимали годами, а вовсе не от Антилинды, которая была поставлена всем примерно в одно время? И с каким из препаратов тогда борется Благая Весть? — Я же могу не отвечать, да? — оглядывает он на прокурора. Тот кивает. — Я ничего не знаю о действии препарата Благая Весть, поэтому не могу дать комментариев. — Вопросов больше не имею. Кёне садится. Как кажется Райнеру, едва не дрожа от сдерживаемого гнева и бессилия. Почти страшно наблюдать такое у человека, чьему спокойствию могли позавидовать все рептилии из ныне живущих. Страшно, как и полное отсутствие энергии и оптимизма — у Дерри рядом. Его глаза скорее излучают угрюмое, злое отчаяние. — Есть ли у обвинения ещё свидетели? — осведомляется судья. — Нет, ваша честь, — ровно отвечает прокурор. Было у судьи Аддамса лишь одно положительное качество: он следовал стандартному протоколу заседания, даже если вовсе этого не хотел. Вот и теперь он, скрипнув зубами, всё равно спрашивает: — Есть ли свидетели у стороны защиты? — Есть, ваша честь! — неожиданно выдаёт Кёне. Аддамс удивлённо выпучивает глаза и чуть приоткрывает рот, словно пытаясь сказать: и кто же? Кто осмелился прийти, кого могли разрешить впустить? Здесь одни специально отобранные лояльные журналисты и охранники! Все причастные, могущие сказать правду или опровергнуть ложь, сидят в садках: либо мертвы, либо запуганы, либо хоронятся сами. — Неужели сам подсудимый решился в чём-то признаться? — с некой надеждой предполагает Аддамс, прищурившись. — Я вызываю в качестве свидетеля Поля Эбеля, оператора канала «Вечерний Фельцир». Недоумённый ропот всё-таки прокатывает по рядам присяжных и журналистов, разрывая могильную, стерильную, напуганную тишину. Недовольны? Неужели им обещали, что заседание уложиться в десять минут? Названный Поль откладывает камеру на скамью рядом и встаёт. Видимо, гвардейцев не проинструктировали, что делать в таких случаях, и они пропускают его, беспрепятственно дают подняться на свидетельское место на возвышении. — Вам предстоит объяснить суду, какое отношение к делу имеет этот человек, герр Кёне, — хмуро бурчит судья. — Разумеется. В зал не пустили омег. Поэтому этот оператор — бета. Привыкший к людским взглядам и неоднозначным ситуациям, он самым обыкновенным тоном клянётся говорить правду и только правду. — Вы женаты? — начинает допрос Рафаэль. — Да. — Скажите, ваш муж принимает Линду? — Да. Вернее, принимал, пока были поставки. — Как у него со здоровьем? — Отлично. Я даже могу показать медкарту, я её с собой принёс. Вещественное доказательство. И печать есть. Дерри тут же спохватывается, вскакивает и помогает ему вывести на экран данные, чтобы видно было всем. Аддамс вглядывается в огромные проекции документов почти брезгливо и почему-то разочарованно, будто ожидал большего. — Как долго ваш омега принимает Линду? — продолжает Рафаэль. — Порядка пяти лет, — бодро отвечает Эбель. Теперь кто-то ахает. — Возможно, немного больше. Он был в первых рядах, скажем так. Один из тех, кто получил первые изготовленные порции. — И за пять лет никаких ухудшений здоровья? — Нет. Всё, как обычно, как у всех. Раз в год простуда, да и всё. — Протестую! — вдруг громко заявляет прокурор Хилле, словно испугавшись, что его накажут, если он промолчит в такой момент. — Это жалкая попытка впечатлить присяжных! Частный пример не может служить опровержением системного научного исследования. — Протест принят, сядьте, — спокойно кивает ему судья. — Как доказательство не рассматривается. Свидетель, вернитесь на место… Или у обвинения есть к нему вопросы? — Только один, — сдержанно отвечает прокурор, вставая. — Прошу. — Герр Эбель, исходя из всего того, что вы рассказали суду, ваш омега знал связных и каналы поставки Линды. Особенно, если он был один из первых и стоял у истоков распространения вещества. — Понятия не имею, — разводит руками Эбель. — Тем более, я не дурачок и знаю, что имею право не свидетельствовать против супруга и родственников. В таком случае за недоносительство меня нельзя припрячь. И если вы надеетесь прийти ко мне домой и повязать его, оттащить в застенки и пытать, то поздно — я уже не видел его пару месяцев. Хилле недовольно сжимает губы, а потом цедит: — Обвинение закончило. Поль Эбель покидает свидетельское место и идёт по коридору. На мгновение кажется, что напрягшиеся гвардейцы его не пропустят и арестую тут же, на месте, но они лишь медлят, прежде чем всё-таки пропустить бету к его камере и остальным журналистам. — Защита закончила? — Гарднер бросает подозрительный взгляд в сторону адвокатского стола. — Да. — В таком случае, в игру пора вступить нашим многоуважаемым присяжным. Из предыдущего заседания установлено, что Райнер Линдерман в течение многих лет производил, распространял яд под названием Линда, вводя в заблуждение омег и необратимо повреждая их здоровье. Также он заминировал и взорвал технический ярус под жилым блоком. Ранил сотрудников при исполнении, оказывал сопротивление при задержании. Напоминаю, что по каждому пункту обвинения вам нужно проголосовать однозначно: виновен или не виновен. Список у вас в планшетах, изучите внимательно. Присяжные удаляются на совещание, чуть переговариваясь и топая. Однако судья не уходит, как должен был, лишь ощутимо расслабляется в своём кресле, вновь принявшись изучать что-то на своём планшете. Кёне тоже даёт себе передышку и ставит локти на стол. — Тебе будет, что сказать? — негромко спрашивает он, как и в тот раз. Однако теперь Райн отвечает: — Да, есть. — Это хорошо. Кажется, что и нескольких минут не проходит, как дверь приоткрывается и присяжные возвращаются. Теперь становится понятно, отчего судья не покидал своего места — он знал, голосование не займёт много времени. Один из присяжных встаёт и объявляет: — Виновен по всем пунктам конечного обвинения. «Не ожидал же ты другого?» — насмешливо говорит Райнер сам себе. — Последнее слово, подсудимый? — внезапно Аддамс обращается прямо к нему. — Мы бы хотели это послушать. Что? Думают, он примется просить о пощаде или что? — Больше нет лагеря под стенами, — добавляет судья, сверля его тяжёлым взглядом. — Лучше бы в тот момент они решились штурмовать зал заседаний, чтобы вырвать вас из плена наручников. Может быть, и лучше. Но Райнер никогда на это не рассчитывал. Линдерман отодвигает стул и встает так, чтобы камеры запечатлели не его затылок, а хотя бы профиль. — Ни для кого уже не секрет: в нашей колонии кризис ресурсов, и не только энергетических, но и всех остальных. Ресурсов под куполом не осталось, но их много за ним. Геологоразведка была проведена четыре года назад, и она нашла богатые горизонты. Жаль, что условия там очень суровые. Добычу можно вести автоматизированным путём, либо использовать живую силу. Что дешевле в текущих условиях? Чтобы сделать робота, нужны металлы и редкие вещества, а вот люди сделаны из воды и мяса, к тому же плодятся совершенно бесплатно… Правящий класс принял самое рациональное для кошельков решение. Но как заставить людей туда выйти? Угрозами? В твёрдом уме никто не согласится. А если и согласится — слишком быстро погибнет. Поэтому в колонии Водолей усилиями всех существующих химических институтов разработано трёхкаскадное генетическое оружие. Первая часть названа Антилиндой. Название второй объявлено как «Благая Весть». Последствия первой уже легко видны: это огромное количество омег, утративших когнитивные способности. На втором каскаде они утратят волю и будут слушаться того, кто станет для них Истинным. Лишенные критического мышления, они что угодно будут делать для своего супервайзера. А третий каскад так преобразит их тела, что они переживут и холод, и голод, и радиацию, и бесчеловечные условия труда. Конечно, нельзя все три ступени вкалывать всем, кто-то ведь должен воспроизводить нацию. Пораженные генным оружием уже не будут считаться людьми, и статуса людей иметь не будут. Но ценные ресурсы будут добыты — ценой ада для всех омег и рая для всех прочих. Никто не будет жалеть бездушные мясные инструменты. Но на что пойдут эти ресурсы? На улучшение условий жизни? На расширение территории куполов? На строительство космического корабля, что доставит нас на планету, где никакие купола не будут нужны? Нет. Капитал будет снова производить товары, продавать их, а непроданное выкидывать и уничтожать. В свете текущих событий Линда уже не имеет никакого значения. Фамилии людей, которые финансировали разработку генетических каскадов, есть в открытом доступе, как названия всех их подставных фирм и счетов. Собственно, эти фамилии совпадают со списком крупнейших собственников колонии. Нойманн, Геркант, Циглер, Шёнау, Ланге, Майер… и прочие с ними. Райнер оборачивает к Гарднеру Аддамсу, который со скучающе-терпеливым видом рассматривает свои ногти. — Мне, в общем-то, уже всё равно, — говорит Линдерман, бесстрашно встречаясь с ним взглядом. — И вы, господин судья, полагаете, что камеры уже не пишут, и я говорю в пустоту. Но это не так. Посмотрите-ка на свою петлицу с любимой брошью, — вкрадчиво указывает он на эту деталь гардероба. — Ваш муж заботливо прикрутил её туда с утра, верно? Муж, которого вы каждый день запугиваете тем, что вколите ему Лабиринт, если он не будет слушаться! Всё это время камера работает, не переставая. Вы ведь помните, о чём и с кем говорили сегодня? Любой другой, наверное, засмеялся бы от нелепости предположения. Или воскликнул бы — «какой восхитительный блеф!» Но судья Аддамс реагирует совсем по-другому. Он стремительно бледнеет, хватаясь за петлицу. Кричит почти испуганно: — Тишина в зале! Откручивает брошь, едва не вырывая её с мясом и торчащими нитками. Яростно подносит к лицу и обнаруживает чёрный глазок камеры. — Шпионаж! — в смятении восклицает он на весь зал заседаний. — Согласно галактическим нормам, гражданин вправе не свидетельствовать против себя, своего супруга и родственников, — участливо напоминает Рафаэль с поганенькой рептильей ухмылкой. Судья в ярости швыряет на пол брошь и давит ботинком. — Боюсь, вы уничтожили вещественное доказательство, — встревоженно замечает прокурор. На лице судьи расцветает недоумение и запоздалое раскаяние о том, какую глупость он совершил. — Ничего, ничего… — внезапно успокоительно произносит он, тяжело и часто дыша. — Камера просто сломана, информацию извлечь можно будет… Капрал, возьмите и унесите, куда надо. Судья трёт лысину пару минут, постепенно успокаиваясь и приобретая нормальный цвет. Видимо, он делает логическое умозаключение, что даже такая запись уже ни на что не сможет повлиять. — Журналисты, можно включить камеры. Сейчас суд объявит своё решение, — он берёт планшет, даёт себе время окончательно выровнять дыхание и придать физиономии подобающее строгое, но справедливое выражение. — Дело Линдермана Райнера. По всем пунктам обвинения — виновен. Наказание — смертная казнь через инъекцию. Решение суда вынесено и обжалованию не подлежит. Приказ о казни должен быть подписан всеми уполномоченными лицами. Заседание окончено! Ему как будто хочется сказать вместо этих безжалостно скомканных официальных фраз — «а теперь все вон». Он ударяет ритуальным молоточком. Несколько секунд все сидят неподвижно, а потом резко начинают шевелиться, переговариваться, собираться. Кёне поворачивается на Райнера, складывает губы во что-то, напоминающее грустную, подбадривающую улыбку. Насколько такое вообще возможно в текущих обстоятельствах. — Ну, вот всё и закончилось. Вы говорили очень хорошо. — А мне кажется, недостаточно. — Вы сделали всё, что могли, — присоединяется Дерри. — Покажите мне того, кто сделал больше? Линдерман хмыкает. Он благодарен им за поддержку. Особенно в такой ситуации. — Как думаете, сколько времени им потребуется, чтобы привести приговор в исполнение? — спрашивает он у Рафаэля. — Чёткой даты никто не назвал. — Точной даты для смертной казни не бывает уже очень давно. Иногда приговоренные успевают умереть от старости, но так и не дожидаются. В вашем же случае… скорее всего, захотят приурочить к какому-нибудь событию. Победе или… — он мотает головой, показывая, что это в принципе значения не имеет, да и предсказать логику практически нельзя. Райн смотрит на него, всем своим видом показывая, что терпеливо и настойчиво ожидает правдивого ответа. — Я думаю, в районе нескольких дней, — наконец, сдаётся адвокат. — Может быть, и завтра? — Может, и завтра. — Это даже к лучшему. — Почему же? — удивляется Рафаэль. — У них не будет времени надо мной поиздеваться, — мрачно произносит Линдерман. — Ведь что они делали, когда это было лишь предварительное заключение? А что будет, когда они получат надо мной абсолютную власть? Я так легко не отделаюсь. Лицо Кёне передёргивает резкой, неприятной судорогой. — Легко? — шипит он, словно не веря своим ушам. — Райнер, ты думаешь, они начнут использовать что-то ещё хуже? Что?! Ампутируют конечности или ослепят? Райн машинально порывается что-то сказать, но слова исчезают. Во взгляде Рафаэля неожиданная острая боль и, наверное, жалость. «К сожалению, с тобой произошло самое страшное, что только могло произойти», — вот как можно перевести этот взгляд. И осознание этого факта… обескураживающе, как ожог. Успокоительная ложь, защищающая сознание, ломается. Будто кто-то вдруг сдёргивает полог, скрывающий истину. И страшно впридачу от того, что она всё это время эта глупая психологическая защита — была. А без неё… что он теперь будет делать? А с другой стороны, есть ли смысл мериться и выбирать, какая из пыток легче и лучше переносится? Все они калечат сильнее душу, чем тело. Тело заживает, разум — никогда. Но ему не жить с этим. Не пытаться избавиться от навязчивых воспоминаний. Не впадать в панический ступор, случайно услышав знакомый запах или звук. Не учиться заново нормально воспринимать безопасные, обычные вещи вроде белого шума радио или шелеста пакета. Не блевать от ужаса, когда еда на воле совпадёт по вкусу с тюремной едой в холодных контейнерах. Не ему. *** Одеяла набросаны поверх каких-то пластиковых баков — более удобных спальных мест найти трудно. Это мало чем напоминает кровать или даже продавленный диван, а над лёгкими перегородками простирается не потолок, а старые тёмные своды технического этажа. Иво слаб, и он сам это понимает. Он нуждается в поддержке, в иллюзорном чувстве безопасности. Временной, наверняка ложной — кто сейчас в настоящей безопасности? Но этого пока достаточно глубинным человеческим процессам внутри него. Животное и социальное в нём успокаивается. Оно считает, что в объятиях Ирвина, на неудобном топчане — гораздо лучше отдыхается если не телом, то душой и мозгом. И поверхностный сон заставляет его тревогу утихнуть почти до полного спокойствия. Мозг позволяет ему не думать о самом плохом, когда он не один. Затыкается, притихает, а ведь раньше не мог никак заткнуться. И не значит, что происходит что-то ещё, отвлекающее в достаточной степени: они с Ирвином почти не разговаривают. По крайней мере, словами… Теперь, когда Иво видел столько мёртвых людей, ему кажется неприличным, неуместным даже целоваться. Объятия успокаивают и необходимы, без этого холодная тьма пожрёт его вместе с костями, а вот остальное… Как люди проходят через такое и продолжают жить? Смеются снова, чувствуют радость, влечение и возбуждение? Ирвин лежит рядом почти неподвижно, чтобы они вдвоём не упали с краёв, и старается, чтобы Иво вообще не понял, хотят его сейчас или нет. Уже поздняя ночь, и они оба дремлют, то проваливаясь в более глубокий сон, то выныривая. Судя по ощущениям, проходит всего пара часов, когда прерывистый, но тяжёлый сон разрывает крик сирены общей тревоги. Пронизывающий электронный вопль прокатывается по всей базе, точно летящая оборванная струна, заставляя даже полумёртвых от усталости разлепить веки. А потом голос из старых хрипящих динамиков произносит: — Эвакуация третьей степени. Всем отрядам защиты прибыть в точки назначения на южном и восточном направлении. Створы закрыть. Всему персоналу покинуть базу по первому протоколу через северные выходы. Техническим специалистам обеспечить эвакуацию оборудования. — Что происходит? — Иво садится, с отвращением чувствуя, что во рту будто кошки нагадили. — Это не учения? — Не похоже на учения, — Ирвин встаёт и прислушивается к тому, что происходит за перегородками. Там тоже просыпаются люди, слышится шум и голоса. Везде включается свет. — Неужели настоящее нападение? — бормочет Иво, надеясь, что это всего лишь продолжение сна. — Как это может быть? Неужели базу раскрыли? Почему? Как это произошло? И никто ничего не заподозрил заранее? Где была утечка? Дитмар, наконец, встречается с ним серьёзным взглядом. Беспокойно облизывает губы. Ему явно хочется успокоить Иво, но в таких обстоятельствах что он может предложить? Сирена явно не шутит, то усиляясь, то пропадая. Скоро здесь будут стрелять и убивать друг друга. — Ты ведь сам настоял, чтобы эти протоколы были введены, — мягко напоминает Ирвин и будто извиняющимся жестом касается его плеча. — Кому, как не тебе, знать, в каких случаях они запускаются? — Вручную, — отвечает Иво, подняв голову. — Дежурным на камерах внешнего наблюдения. При виде врага, которого нельзя остановить, направив один отряд в его сторону. — Значит, я должен торопиться. Иво принимается надевать обувь. Она ледяная, как и пол вокруг. — Лучше спрятаться было невозможно, — уверяет Дитмар, быстро шнуруя ботинки. — Мы не могли уйти в лес, как древние люди, и выкопать себе личные пещеры. Дадим нападающим отпор и прогоним, вот и всё. Не волнуйся, лучше эвакуируйся вместе с остальными. — Ирвин. — Что? — он вынужден отвлечься и разогнуться. Омега стоит над ним. — Надеюсь, у нас ещё будет время разобраться во всём, — произносит Иво. — Но если погибнет кто-то из нас, я буду жалеть лишь о том, чего не сделал и чего недополучил. Так что неважно, по правде это было всё или являлось лишь сладкой иллюзией. — Всё будет в порядке, — Ирвин вскакивает, обхватывает его за плечи ладонями с двух сторон. — Мы всех с тобой ещё переживём. Давай, собирайся скорее. Мне тоже нужно торопиться. Слышишь, сирена меняет тональность? Она отсчитывает время и расстояние. — Да, конечно, — едва слышно соглашается Иво. — Нужно собираться. Ирвину нужно туда. Альфа облачается в боекомплект, проверяет и фиксирует оружие. Умом Иво всегда понимал. Но когда видишь собственными глазами, становится невозможно страшно. А руки действуют, ведь он знает протокол. Ворошат внутренности ЭВМ, извлекая блоки, отсоединяя важные и дорогие запчасти, пихая в сумки. Скоро придёт кто-то ещё из сотрудников базы, ведь надо по возможности уволочь ЭВМ полностью, разобрав на исходные детали. В его зоне ответственности лишь самые главные части и контрольные управляющие блоки. Они всё-таки соприкасаются губами напоследок. И Иво идёт, закинув сумку на плечо. На ближайшую станцию вагонеток, которая ещё работает. Как только будет эвакуировано нужное, механизм приведут в негодность и заблокируют створы тоннеля. Или если приказ сделать это поступит раньше, в случае прорыва обороны. Нельзя допустить, чтобы старая дорога попала в руки противника. Конечно, базы не соединены напрямую, но некоторые станции расположены довольно близко от них. Как они вообще нашли базу? Хотя удивительнее то, почему они искали её так долго. Предатели есть везде, в любом стане. Разведчики, в конце концов. Глупо было бы ожидать, что их никогда не обнаружат. Собственно, поэтому все базы подготовлены, а все живущие в них проинструктированы, куда бежать и что хватать при эвакуации. Очень важно быть параноиком, чтобы это предусмотреть. Неисправимым пессимистом, предполагающим лишь худшее. Трусом, который постоянно боится атаки. Сгорающим от тревоги, способным скрупулёзно продумать всё до мелочей и заставить остальных согласиться работать над этим. Иво такой. И он заставил их поверить себе и своим опасениям. И был прав. Люди в основном разбегаются известными отходными окольными путями на поверхность и первые ярусы. Кто-то идёт через тоннели, если знает дорогу. Но Иво нельзя на поверхность, и он идёт к перрону. Вагонетки уже доверху нагружены техникой. Иво знает, что у этого маленького поезда должен быть сопровождающий в случае ЧП в дороге. И что сам же приказал в первую очередь эвакуировать самых ценных специалистов. Но ему всё равно невыразимо стыдно, когда он забирается в это корыто на колёсах на глазах у приглашающе махнувшего ему техника. Иво обнимает корпус какой-то из ЭВМ связи, скорчившись, как только может. Омега набирает код на панели и дёргает рубильник. — До дальней базы 7, — сообщает он напоследок. Это в Фестландтифе. Иво кивает, и вагонетки трогаются. Да, он параноик. А значит, он видит самые неблагоприятные вероятности. Он видит следующий возможный шаг противника и как к нему подготовиться. Как опередить. Враги явно попытаются в том числе лишить Организацию связи. Они уже вывели из строя одну базу, один компонент сети. В котором была, между прочим, центральная управляющая ЭВМ, его ЭВМ. Отсутствие связи рассинхронизирует все части Организации, парализует всех и превратит в изолированные кучки, не способные на что-то серьёзное. Всё рухнет, как карточный домик. Связь невероятно важна. Люди не умеют жить без неё и тут же растеряются. Захватив одну базу, враги сразу начнут отыскивать пути ко второй, всё сильнее наглея и вгрызаясь в подземные этажи. В защиту уходить нельзя и невозможно. Им самим нужны базы! Есть способ оттянуть силы неприятеля обратно наверх. Это необходимо… Они не полезут на незнакомую территорию с ловушками и партизанами, если увидят, как на их опустевшей кухне пляшут тараканы-омеги. И ещё… кислородобогатительные установки и воздушные насосные. Купольные контрольные пункты. Электростанции. Водяные насосные и прочее. Необходим уже не взлом, а физический захват. Потому что начиная с определённого момента… враг взорвёт то, что не сможет удержать в руках. Он оставит умирать людей целыми округами. Такова логика этих людей, альф. Они готовы убить всех, лишь бы им дали править дальше. Любой ценой. Иво думает об этом, мчась в кромешной бряцающей тьме, под струями странно, затхло, химически или морозно пахнущего воздуха. Он обдумывает всё, пока есть время, и ничего не отвлекает. Депривационная камера на самом острие хаоса. В какой-то момент он слышит отдалённый глухой грохот, низкий и странный, заставивший слегка подпрыгнуть вагонетки. Впрочем, ни одна не сошла с пути. Быстрая волна упругого воздуха прокатывается по тоннелю, а затем всё затихает. На базу 7 в Фестлантифе он прибывает с полным грузом. Едва высадившись, требует подключить к свободной или хотя бы рабочей ЭВМ управлявшие блоки. Некогда ждать, пока соберут его собственную. Не обращая внимания ни на что, он расписывает действия и их последствия, логические схемы и разветвления, приказы и указания, словно пишет последнее завещание. Он пишет, что нужно сделать прямо здесь и сейчас. Когда инструкции готовы и зафиксированы, он рассылает их всем. В его плане нет ветки «Что делать, если абсолютно всё потеряно». Если так случится, то не останется живых глаз, способных это прочитать. — Надо сделать так, чтобы у них больше не было возможности и времени сунуться сюда, — бормочет он себе под нос. Час пробил. Вот оно — сейчас или никогда. Годы, десятилетия подготовки скоро сойдутся в одной-единственной точке неустойчивого равновесия. И всё решается здесь — он, неудобно склонившись, стоит у чужой ЭВМ (потому что стула тут не обреталось, а у него не было ни минуты, чтоб его найти) и делает рассылку. Так прозаично. Но что делать со связью? Физически защищать узлы связи — это очевидно. Однако Иво признаёт, что враг скорее всего выберет наихудший вариант — в критический момент лишит всю колонию связи, не пожалев даже собственные войска. Мирные жители вообще не будут знать, что происходит. Это всё равно как если бы всех людей колонии ослепили одновременно. Ноги от долгого стояния затекли, и мышцы от движения сразу простреливает болью. Иво вынужден отправиться блуждать по незнакомой базе в поисках чего-то, на чём можно сидеть. Режим жёлтой тревоги был поднят и здесь тоже, поэтому все были заняты исключительно своими делами. Жилые комнаты пусты, как и кухонные уголки. Иво возвращается с конфискованным табуретом и замечает на панели управляющих блоков зелёный мигающий сигнал. Это значит, послание пришло именно ему, а не этой штатной ЭВМ. Не экстренное. Информационное! Иво продирается через пароли и коды доступа, даёт машине время на распаковку и, наконец, видит. Это первые расшифровки и интерпретации информации, полученной из Колыбели. Кто-то не спал всю ночь. Похоже, вся команда. — Вот чёрт, — выдыхает Иво. Они словно чувствовали, что нужно торопиться, и предчувствия их не обманули. Он открывает список разделов, в которые сгруппировали информацию. И первый же называется «Автоматическая регуляционная система колонии», а следующий — «Способ и последовательность физической активации». И то, куда он полезет в последнюю очередь — «Контролируемые параметры», «Изменяемые параметры и допуски», «Управление в чрезвычайных ситуациях», «Чертежи и схемы оборудования», «Технологии производства», «Космическая навигация»… — Так много? — в растерянности шепчет Иво. Как за такое короткое время удалось передать столько? Наверное, там лишь наброски или перечисление. Названиям раздела с трудом удаётся передать содержание, кто-то с ошибками напечатал короткую аннотацию к содержимому. Комментарии к первому: «Эквалайзер — распределение доходов, ресурсов и рабочей нагрузки с помощью машинных алгоритмов». Так просто? Эквалайзеры, покрывшие себя татуировками, видели в ИИ всё равно что бога. Но авторами этих запретных алгоритмов были люди, желающие облегчить себе жизнь в космическом полёте и при основании колонии. Единственный способ не давать всем деньгами и ресурсам концентрировать в руках отдельных конклавов — это учёт и контроль всех операций. И, видимо, ИИ имел право лезть везде и не допускать отклонения от медианы. А кубиты нельзя было переписать… С учётом этих размышлений, Иво начинает догадываться, что скрывается под грифом «физической активации», и с замиранием сердца читает комментарий интерпретатора: «Разблокировка кубитов Колыбели вручную. Пошаговое описание с картинками». — Невероятно, — он настолько поражён, что ему нужно время прийти в себя. Как решился ИИ так легко выдать ему по первой же просьбе такой объём важнейшей информации? Не могло ли быть так, что ИИ каким-то образом имел доступ к сети и знал его, Иво Бёллера? Понимал, что происходит? Или всего лишь упрямо следовал своей программе? Хотя… если враги пытались все эти годы открыто заткнуть и заблокировать его, то сунутся тайком лишь союзники. Все эти знания — великолепная новость, они бесценны. Наверняка в одной из папок можно найти инструкцию, как починить сломанный реактор в катакомбах, как построить новый корабль и создать топливо для него, как построить искусственную воспроизводящую систему для людей… На какой-то счастливый момент он забывает о том, что его разбудило сегодня. Чьи-то быстрые шаги слышатся в коридоре из тонких перегородок. Много кто пробегал мимо, пока Иво работал, но теперь он отчего-то отрывается от экрана и размышлений, словно почувствовав кожей что-то не то в этом звуке. И правда: бег прекращается у его отгородки. Покрасневший, взволнованный омега просовывает голову сквозь полог и выпаливает: — Цапля, срочные новости! Подтвердили: первая база рванула! Её больше нет. *** У плеча возникает немного запыхавшийся Ирвин Дитмар. Без лишних слов Берт посылает его на третью баррикаду, справа от собственной центральной. Работники закрыли все имеющиеся железные створы. Увы, не на всех подходах их успели установить в своё время. Товар редкий и дорогой. Баррикады уже собраны, пространство перед ними заминировано и простреливается, насколько это возможно в помещении. Расстояния, конечно, не уличные… и этот потолок. Сплошные рикошеты. Радует, что именно в условиях и на таких расстояниях учились воевать все их рекруты и с горем пополам учились стрелять зомби… Впрочем, нажать на кнопку на ручке винтовки или разрядника — дело совершенно нехитрое. Сложнее было научить их это оружие обслуживать и отдёргивать руки, когда он раскаляется докрасна, менять аккумуляторы. Из-за переброски в другую часть Фельцира, сегодня на базе было несколько отрядов зомби со своими координаторами. Они, видимо, решили, что эвакуации не подлежат, раз технически являются бойцами. Оставшийся связист где-то в центре базы сгорбился над экранами, куда транслировались изображения с камер наблюдения и информация с датчиков, которыми усеяны тоннели вокруг базы на несколько километров. В стратегически интересных местах установлены ловушки, которые можно активировать дистанционно. Дистанционник так же напряженно сидит рядом со связистом, пытаясь вычислить наилучший момент для активации. В ухе периодически бубнят их голоса, докладывающие о расположении и предполагаемой численности противника. То, что гвардейцы просто пройдут мимо и не найдут базу, совершенно невозможно. Они явно знают, куда лезть: не сильно активно суются по иным направлениям. Идут сюда, словно по компасу. Раскатистым отдалённым громом слышится взрыв первой ловушки. Теперь нападающие точно убеждены, что двигаются в правильном направлении. Но не взрывать тоже нельзя. — Как думаешь, применят газ? — спрашивает Ирвин по внутренней связи, стараясь выдерживать будничный тон. — Попробуют, но стрельнуть капсулу смогут только издалека. Я надеюсь, что сработают ловушки Ясона. — А если огнестел? — роняет Ирвин, и его слова повисают в статических шёпотках. Берт проверяет фильтры в шлеме и поджимает губы. У зомби никаких защит от газа нет, и брони с поглотителями энергетических выстрелов — тоже. — Нам нужно выиграть время на эвакуацию базы, — сухо объясняет Берт очевидное. — Всё. После сигнала мы сразу отступаем. Они оба знают, что эта база — центральная. Одна из самых больших, и техники здесь очень много, и людей. Организация допустила ошибку, разместив так много яиц в одной корзинке. Поэтому эвакуация будет проходить гораздо дольше, чем хотелось бы. И вообще, будет ли осуществлена до конца? Если станет жарко, если Берт поймёт, что иного выбора нет — он даст приказ отступать без сигнала. Важны не только специалисты-техники. Специалисты-военные тоже важны не меньше, и погибать им здесь нельзя. Задача сохранить их тоже. И почему нельзя было распределить всё более рационально? Им даже в голову не могло прийти. А теперь… Да уж. Героизм — это всегда следствие чьей-то ошибки. Дежурный активирует ловушки и засады одну за другой, отмечая огнём путь неприятеля по подземным ходам, и они всё ближе. Берт вскидывает винтовку на плечо, крепко сжимает ручку. Ирвин вместе с «Хвостом Форели» держит баррикаду справа, слева расположился «Зимний Лес», плюс отряды Малиновки и Пеночки. Здесь же остаётся держать оборону Последний Император и зомби со своим командиром, омегой-подростком, Зорянкой. Стоя позади, он командует подопечными с помощью непонятных для Берта голосовых сигналов, возгласов или выкриков. Иногда, конечно, слов. Берт не хочет думать, почему вышло так, что зомби, получившиеся из нормальных людей, по умолчанию могут реагировать на такие команды. Даже когда их способность к пониманию речи и смысла предпринимаемых действий сведена к минимуму. "Паутина" с её концепцией единственного хозяина была ответом на вопрос, кто же по замыслу должен был стоять над этой группой беспомощных омег вместо Зорянки и подобных ему. Кто-то, кого называли бы «Истинный». Истинный владелец? Повелитель? — Сколько нам нужно продержаться? — не выдержав, спрашивает Берт у дежурных наблюдателей. — Пятнадцать минут. Наверное, дольше. Всегда выходит дольше… Хотя эвакуацию отрабатывали один раз минимум на его памяти. Но с тех пор к ним добавилось людей, это скажется на скорости не в лучшую сторону. — Неприятель пересёк нулевую границу, — нервно сообщает дежурный. — Контакт! — одновременно кричит Аид и стреляет. Промахивается. Чёрный силуэт на чёрном выскакивает на секунду из-за укрытия угла, труба с шипением изрыгает неизвестный снаряд. С газом? Взрывной? Магнитная сетка Ясона, растянутая перед баррикадой, взвывает компенсаторами и пружинит невидимо и невысоко в темноте, отбрасывая снаряд на середину узкого поля битвы. Звонко стукнувшись, граната взрывается ослепительно и оглушительно, заставив всех ахнуть от неожиданности. Хотя взрыв был очень даже ожидаем. Снайперы стреляют, когда человек высовывается снова. Весь коридор перед баррикадой подсвечивается поворотными прожекторами. Конечно, в них будут целиться. Если все бойцы противника оснащены приборами ночного видения, у них будет преимущество в полной темноте. Но сперва нужно занять позицию на полностью простреливаемом пространстве. Тогда вперед из-за угла выдвигается щитовая конструкция с поглотителями энергии выстрелов. Провода отводов тянутся по полу. За ней уже прячутся стрелки, целясь через крошечные бойницы. Начинается перестрелка из-за укрытий, к которой вполне приучены защитники базы. Это не должно их пугать, но Берт видел растерянность на лицах и испуг. Они совсем не обдумывали возможность, что враг придёт штурмовать их базу, безопасное, тайное место. — Это ещё что такое? — возмущённо призывает Берт. — Если грабитель ворвётся в ваш дом, вы так и будете стоять дрожать вместо того, чтобы вышвырнуть его за порог? Безопасные места становятся безопасными только потому, что их защищают. Вместе с прочими отряд Императора обрушивает на врага огонь, поглощаемый щитом, но один из выстрелов всё-таки перебивает защищенный провод с третьего раза. Лишённый отвода металлический щит разбивается на мелкие кусочки. Гвардейцы успевают скрыться до того, как он рассыпается. Их баррикада способна выдержать гораздо большую нагрузку. Противник припас множество щитов. Они как будто примерно предполагали, с чем им придётся столкнуться. Вытянутая площадь перед баррикадой обрастает приземистыми прямоугольниками щитов, будто кочками. Они ползут вперёд, ряд за рядом, теперь прикрывая построением кабели друг друга. Стрельба практически не прекращается, то затихает, то вновь частит. И вскоре прожекторы над баррикадой гаснут, перебитые выстрелами. На какое-то мгновение воцаряется непроницаемая тьма. Лишь белые вспышки выстрелов выхватывают резкогранные расположения фигур, стен, и предметов, стирая любые краски и текстуры. Берт не меняет режим видения шлема, и переводит в ночной режим лишь искусственный глаз. Всем остальным приходится включать в шлеме, а зомби просто перестают стрелять. Очевидно, что, пользуясь преимуществом, гвардейцы скоро выкатят свои прожектора, и яркий свет ослепит всех, кто сейчас в ночном режиме. Берт сообщает это по внутренней связи. Тут же что-то командует Зорянка, подражая то ли совам, то ли ещё каким зверям. Ему отвечают сдержанным рычанием. Как они понимают друг друга? Наверное, переговоры Императора в недрах игры были точно так же непостижимы для непосвящённых. Прожектора врубают, косыми, слишком белыми лучами превращая всё в безжизненный закупольный пейзаж, каким его помнил Берт. Только под ногами не ледяные камни, а начинающий накаляться тугоплавкий металлопласт. Что они надеются добиться этими лампами? Бронированные? Похоже на то. Обычные выстрелы от них отлетают. Ну ничего, это мы ещё посмотрим… — Кошак! — окликает Берт увлечённого снайпера. — Огнестрел! У них мало образцов этого оружия, но они есть, и отдельных бойцов учат из него стрелять, используя самые настоящие патроны из пороха и металла. Сложно найти то, чего не может украсть или взорвать (если не смог украсть) мистер Ратте. Кошак глушит прожектора парой оглушительных, жутко резких выстрелов, не потратив впустую ни единой пули. У всего своя цена: огромный синяк от сильной отдачи на его плече никак не проходил, что туда ни подкладывай и чем только не мажь. Чтобы он прошёл, надо было перестать периодически тренироваться. Но омеги прекрасно умеют игнорировать боль и неудобство — к этому их приучают с младенчества. Снова воцаряется темнота, и на какое-то время выстрелы с обеих сторон прекращаются. Кто без шлема с режимом ночного видения, даже руки своей не увидит. На слух разве что, но их не учили этому. Аид бросает вперёд красный фальшфаер. Вертикальный конус света распускается, будто жерло вулкана, бросая по стенам длинные тени и алые дымные лучи. К одному фальшфайеру присоединяет ещё несколько. В мелкие движущиеся детали не попасть, но этого минимально достаточно для прицельной стрельбы с обычным зрением. По крайней мере, зомби смогут обеспечить покрывной огонь. Аккумуляторы они не экономят. Берт и не готовил никого к длительному противостоянию, ведь вскоре… они должны отступить с базы? Конфуций и Свифт бросают несколько гранат, они взрываются в середине построения. Враг пытается оттащить раненых, и пару из них удается убить контрольным при такой транспортировке. Осторожной её сделать практически невозможно. Как разбить такие щиты, Берт не знает. Просто стрелять по ним бесполезно, устройство обеспечивает практические полное поглощение энергии. А меж тем враг подползает ближе. Разворачивает собственную антиснарядную сетку над передним щитовым флангом — теперь гранаты будут отскакивать и могут попасть в своих же. Медленно противник смыкает щиты, превращая их в сплошную низкую стену, а за ней ещё стену, и ещё. Уже четыре ряда. Берт не хочет ложить здесь своих людей, а ситуация неприятная. Чтобы разбить строй врага, надо выходить из-за баррикад и заходить расстрельным штурмовым отрядом сбоку, где враг не защищен и открыт. Или перепрыгивать их щиты под выстрелами… что обеспечит очень малую выживаемость. Впрочем, чтобы штурмануть большую высокую баррикаду базы, придется приблизиться настолько, чтобы заложить, например, взрывчатку под основание. А здесь всё простреливается, и при таком положении щит сверху будет открыт какое-то время, пока не подойдёт совсем близко. Не собираются же они городить тут мини-танк, который способен выдержать совместный огонь всего защитного отряда? И смельчакам, решившим взобраться на баррикаду, тоже придётся иметь дело с огнём. Вряд ли у них настолько крутые бронекомплекты, чтобы поглощать близкие выстрелы. Это точно будет смерть, а не ранение. — Сколько там? — без малейшей надежды спрашивает Берт у оператора, наученный горьким опытом. — Ещё не завершена… — грустно выдыхает тот, прекрасно понимая положение защитников и почему у него спрашивают. — Они скоро начнут штурм баррикад, — предупреждает Берт. — В таких условиях нам крайне сложно будет отступить. А если мы отойдём раньше, то вы не успеете отвести всех такими темпами. Оставляйте то, что стоит меньше, чем человеческая жизнь, и бегите со всех ног. Должен ли он удержать высоту? Сюда были проведены энергетические линии, вода и прочие отводы. Всё это не хочется терять. Места базирования стольких людей. И вот так запросто отдавать эти залы? Действительно, стоят ли они жизней людей? Немалую цену придется заплатить за базу. А если её всё-таки можно отбить, если постараться? Поднажать, и враг отступит? А если нет? Что, если противника гораздо больше числом, у него больше снарядов? И даже если воины Организации полягут здесь все, то все равно проиграют? Как понять, как нужно поступить? Бежать? Да, это рекомендует эвакуация. Но если то же самое случится со следующей базой — что, тоже безропотно сдавать её противнику, беречь силы? Где будет проходить, где проходит сакральная линия обороны, за которую абсолютно точно — ни шагу? За которую нельзя отступать любой ценой. Кто её должен прочертить? Как её распознать? Никто не сможет ему этого сказать… Никого здесь сейчас нет выше его. Но если даже Зоркий Орёл справлялся один со всем, то почему не справится он? — Ирвин, что у вас? — одновременно Берт выводит демонстрацию со своей камеры ему на шлем. Ему в ответ приходит аналогичное с камеры на третьей баррикаде. — Да то же самое, — отвечает альфа. — Они серьезно подготовились и застали нас врасплох. Если мы попытаемся защитить базу вместо отступления, то дело может скверно закончится. — Не знаю, чем закончится… — буркает Дитмар. — Но знаю одно: в таком случае здесь точно будет бойня. — И так, и так будут потери. Однако в случае отступления жизни отряда прикрытия будут потрачены зря. — Это называется «отделаться малой кровью». Тот, кто бережёт жизнь, и не должен был начинать вооружённое восстание, не находишь? — О, заткнись… Нашёл время для нравоучений. Время заканчивается, как и энергия в магазине винтовки. Он перезаряжает. Мысли в этот моменты заняты совсем другим. — Конфуций, — внезапно зовёт Берт старательно уравновешенным тоном. — Помнишь, о чём мы говорили тем вечером, когда ранили Борея? Мы ещё поругались из-за того, насколько это опасно. Ты, в конечном итоге… сделал это? За секундную, густую, жуткую паузу, сердце Берта пропускает несколько тяжёлых ударов. Наконец, Конфуций коротко и осторожно отвечает: — Да, Гефест. Думает, что его примутся ругать, сейчас? Облегчённый выдох в шлем он, наверное, слышит. — Подготовь систему к активации, — командует Гефест. — Вперёд. Как закончишь, дай отмашку, мы сразу будем отступать. А вот теперь он должен выбрать, кто останется удерживать врага, пока основные части отойдут. Кто останется погибать. Кем пожертвовать, а кого сохранить. Ряды чёрных щитов всё ближе, их глянцевые гребни напоминают бездонное море, жалящее вспышками молний. От материала баррикады идёт жуткий жар, скоро она не выдержит. И не выдержать людям находиться рядом с ней. Придётся действовать независимо от остальных темпов эвакуации. Всё всегда не так, как в прогнозах и планах. И сейчас он будет принимать решения, о которых будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Какое бы он не принял — он знает, что будет жалеть. Кто-то тянет его за рукав. Берт вынужден отвлечься и нырнуть глубже за баррикаду вниз. Ему в лицо требовательно и беспокойно смотрит один из зомби. У него на бейджике на груди вышито имя «Кристоф». — Уходите. Вы живой. Уходите, — громко повторяет он, продолжая ритмично и сильно дёргать его за форму. — Что происходит? — раздаётся звонкий голос сзади. Координатор этого отряда зомби, Зорянка, уже тут как тут. Берт искренне надеется, что этот парень совершеннолетний, но надежды малы — только подростки были пока что защищены от Антилинды. Кристоф медлит, переводя взгляд с Зорянки на Берта, открывает и закрывает рот, словно чтобы набрать как можно больше кислорода в лёгкие. Шум не позволит расслышать всё, что он хочет сказать, поэтому Зорянка наклоняется к нему близко. Значит, омега ещё более-менее в себе и в состоянии сообщить что-то важное? Берт наклоняется тоже, развернув внешние динамики. — Уходите же! — повторяет Кристоф, начиная дышать, словно от дикого волнения. — Я серьёзно. Это будет правильно. И никто из нас не будет в обиде. Гефест переглядывается с Зорянкой. В глазах пацана мелькает страх и первые зачатки понимания того, что на самом деле происходит. — Это нормально… Я чувствую, что с каждым днём могу сказать всё меньше, — сбивчиво тараторит Кристоф, и видно, что этот порыв мучителен для него. — Могу думать всё меньше. Это как вода, неумолимо поднимающаяся к горлу. Прояснения, короткие вспышки света, глотки воздуха — всё реже и реже… Лучше смерть в бою, ненапрасная, чем ждать такой участи. В смерти гораздо больше облегчения и смысла. В жизнях зомби смысла нет. Разве будет его мучить совесть гораздо меньше, если один из них сам пожелал остаться? Хотя, видит космос, любое существо желает в первую очередь выжить. Добровольная жертва тоже ужасна и недопустима. Почему нельзя построить мир, где этого не будет? Как он был прав, когда специально перераспределил отряды зомби и их командиров, чтобы в одном отряде ни за что не оказалось родственников! Что бы сказал Зорянка, если бы понял, что ему придётся оставить здесь родного папу умирать? Он просто не смог бы пережить это. Его будущее было бы разрушено. — В ваших жизнях гораздо больше смысла, чем ты можешь себе представить, — говорит Берт. — Никто не сделал для мира больше, чем вы. И никто никогда вас не забудет. Зорянка, обнажив мелкие зубы в неконтролируемом оскале — выстрелы снова бьют по ушам или же он сдерживается, чтобы не демонстрировать эмоции? — обращает испытующий взгляд на командира обороны всей базы, Гефеста. Берт активирует общую связь и металлическим голосом объявляет: — Последний Император, Хвост Форели, Зимний Лес, отходим по веерной модели, север. Зорянка, Пеночка, Малиновка, вас этот тоже касается. Отряды зомби… остаются. — Но мы не можем их бросить! — тут же слышится возражение, скорее всего, Малиновки. — Без нашей помощи они не в состоянии понимать, что происходит и что нужно делать! — А я не могу допустить, чтобы подростки прикрывали своей жизнью отход взрослых мужчин. Выполнять! — гаркает Гефест. — Отдавайте последние команды своим отрядам. Вы знаете, какие. Зорянка смотрит на него, и губы у него, кажется, дрожат. Но вовсе не от ненависти к тому, кто отдал такой приказ. Подросток задирает голову вверх и издаёт серию таких пронзительных и чуждых этому бою звуков, что мурашки продирают по коже. На секунду замолкают выстрелы, в том числе со стороны врага, и становится слышно лишь короткие серии звериных подвываний на правой и левой баррикадах. Им отвечает глухое ворчание и подгавкивание зомби. — Дежурный. Мы отступаем, — безапелляционно сообщает Гефест. — Всем немедленно физически покинуть контур базы. Бросайте абсолютно всё. — Вас понял. Передаю команду. Берт спускается с несгораемого, но уже начинающего плавится нагромождения и бежит по пустой базе вместе с остальными членами отряда. На его место с разрядником в руках забирается Кристоф. Остальные зомби тоже занимают ключевые освободившиеся места. И никто из них не испугался, не возразил, не бросился наутёк… Они понимают всё? Или, наоборот, ничего не понимают? Сердцем Берт уверен, что справедливо первое. — Конфуций, состояние? — круг шлемного фонаря пляшет на бегу, выхватывая из мрака слишком знакомые элементы теперь уже навсегда покинутого быта. — Активируй запалы по моей команде. — Я почти закончил. Ожидаю у северной границы базы. — Молодец. *** Огонь спадает, выстрелы становятся менее точными и более разреженными. — Капитан, кажется, они выдохлись, — рапортует по внутренней связи гвардеец из передового отряда. От раскалившегося барьера пышет пар, ощущаемый даже через щитки брони и шлема. Ещё немного — и компенсаторы в энергетическом перераспределителе в основании щита не выдержали бы напора, оплавились бы или перегорели. Но теперь индикатор показывает, что температура медленно, но опускается с красных тревожный отметок. Кабели опустошают конденсаторы, и те готовы принять новые выстрелы. — Вас понял, — отвечает капитан и переключается на канал высшего эшелона, под запись. — Вероятно, ждут, когда подвезут новые блоки аккумуляторов или подкрепление. Нет нужды ждать, пока огонь спадёт ещё сильнее, этого может не произойти. Какие будут приказания? Где-то далеко, на поверхности, его слова передаются по цепочке в командный центр — к людям, которые никогда не воюют, — и вниз к нему спускается указание «Начать штурм баррикад». — Отряд! — требовательно кричит командир. — Первый ряд, встать — вперёд! Второй — приготовиться. Третий и четвёртый — прикрывать! Он проверяет выполнение по проецируемым видео с камер на шлемах бойцов, и сам пока никуда не пойдёт, не покинет защиты изогнутых стен коридора, надёжно скрывающих его от любых выстрелов и гранат. Сетка Ясона давно разрезана, а материал баррикад оплавился, потёк от температуры и пошёл трещинами. Оскальзываясь на раскалённом пластике, обжигаясь в тех местах, где не смогла защитить ткань и броня, стреляя — гвардейцы вскарабкиваются на баррикады. В кого-то попадают выстрелы, но раненых или убитых уже никто не утаскивает и не прикрывает. У самых подножий находится слепая непростреливаемая зона, и в относительной безопасности можно добраться до гребня. Затем наудачу перемахнуть этот гребень, улучив момент, чтобы не напороться на прямой выстрел. И за гребнем они встречают омег, вооружённых разрядниками, у которых даже защиты нормальной нет, одни пуховики и куртки, да велосипедные шлемы. Омеги бросаются врукопашную, дико рыча и осатанело завывая, очевидно, не умея пользоваться разрядниками вблизи, разве что как дубинами. И их не так много, чтобы задавить числом гвардейцев. Наступающие отстреливают одного за другим, и прожжённые насквозь тела падают на чёрный пол, подсвеченный красными фальшфайерами. — Кого можно, взять в плен! — увидев, с кем они имеют дело и что потерь среди личного состава не так много, как ожидалось, командует капитан. Он встаёт и тоже идёт к баррикадам, взяв наизготовку свой разрядник. Часть бойцов, чудом не озверевшая от длительного, изматывающего боя, выполняет его приказание. Наверное. Если не выполнит — ругать он не станет. Теперь нет особой необходимости в «языках», насколько он понимает. Сломив сопротивление, его бойцы рассыпаются по территории базы. Капитан взбирается по баррикаде, морщась от пронизывающего жара и спрыгивает вниз, к лежащим там телам — кто мёртв, а кто ранен. А кого-то даже умудрились взять живьём и связать. — Докладываю: сопротивления нет, людей пока не видим, — слышит он в наушнике и удовлетворённо кивает. — Прочёсываем местность, здесь очень много помещений. С вероятностью в девяносто пять процентов они все сбежали. Командир переключает канал и с чувством выполненного долга сообщает наверх: — База захвачена. Миссия завершена успешно. Можно расслабиться и снять душный пропотевший шлем. Эта победа надолго запомнится всем — и победителям, и протестующим. Если, конечно, кого-то из преступников оставят в живых. Капитан обращает взгляд на грязного омегу с длинными всклокоченными волосами, лежащего у его ног. Если остальные пленники ведут себя в точности, как дикие звери — пытаются порвать путы, укусить стоящего рядом гвардейца за ногу, скрипят зубами и страшно вращают глазами… то этот экземпляр просто молча сверлит его ненавидящим, злым взглядом. Против воли капитан в свою очередь зацепляется взглядом за его лицо и останавливается напротив. А вот он смотрит на этого омегу как победитель — на побеждённого. С чувством собственного достоинства. С ощущением, что теперь всё в его власти. — Что, думаете, сейчас поставите укол? — почти рычит омега, определив, что его слушают. — Уже ставили. — А, так вы — зомби, — с пониманием тянет капитан и усмехается. — Что, получше никого не нашлось? Очевидно. А для таких упрямых, как ты, уже придумали укол получше. — Не поможет… не поможет, — отчаянно вертит головой зомби, отчего едва не заваливается на бок. Гвардеец пихает его сапогом в плечо, выравнивая. — Мы всё ещё помним. И за Истинным по его указке с крыши не шагаем. Даже идиот не пойдёт. Тот, кто тебя использует и зла желает — не истинный, а враг. — Ничего, — капитан снисходит до того, чтобы сесть перед ним на корточки. Так лучше видно выражение заляпанной, обгоревшей от жара пластика физиономии пленного. — Следующее поколение омег разницы уже знать не будет. Чтобы ублажить одного Истинного на десятерых — и своруют, и предадут, и убьют, и умрут с радостью за одну только его улыбку. — О да, — растягивает губы в улыбке омега, не отводя слегка расфокусированного взгляда. — Что такое нормальные человеческие взаимодействия, они уже знать не будут. — Так вы и не люди, — твёрдо говорит альфа. — Люди — это мы. Ими всегда были только мы. На это зомби уже ничего сказать не может и опускает голову к груди. Капитан встаёт и добивает его новостями: — Это отступление — курам на смех. Думаешь, мы не понимаем, что вас тут просто бросили, как пушечное мясо? И сейчас мы отправим гвардейские отряды в погоню и вырежем всех. Мы пройдём по тоннелям везде, до самого ядра планеты, если придётся, выжигая вашу заразу огнём и мечом. Внезапно зомби смеётся, вновь поднимая свою тяжёлую голову вверх, взгляд его бесцельно блуждает: — Зато мне не страшно умирать. А тебе, мразь? — Что? — насмешливо хмыкает капитан, готовясь отвесить пинка за оскорбление. И тут база взрывается.