Антерос

Многие вещи при ближайшем рассмотрении оказываются куда более паршивыми, чем думалось поначалу. Вот смотришь издалека на чей-то двухэтажный дом и видишь обычный коттедж; подходишь ближе, а в доме два окна выбиты, что-то гадкое написано на стене, и вообще там никто не живёт. А бывает и наоборот — свиду такое неказистое, неприятное, простое, как морская раковина. А внутри жемчужинка прячется. Ирка не могла Айта причислить ни к дому, ни к раковине. Если честно, Ирка Айта вообще не понимала. Да что её обвинять — люди редко друг друга понять могут, а тут змей иномирский. Никто её не обвинял. Ведьме было интересно, как он сам в себе не путался: то жестокий и яростный, то холодный и безразличный, а то вдруг — заботливый и даже ласковый. Возможно, последнее было лишь амортизатором, способом отвести душу; вероятно, Ирка была чем-то вроде успокоительного — хотя странно, с её-то характером лучше бежать куда подальше, сверкая чешуйчатыми пятками, и не оглядываться. Айт не оглядывался. Никогда. Но возвращался. Эта нелогичность пугала её… и манила своей неизведанностью. Айтварас превратился из жестокого и неприятного незнакомца в самого близкого (не)человека, оставаясь при этом грубым и ехидным. Он менялся незаметно, как вода, был также губителен и нужен. Ирка его решительно не понимала, и это единственное, что при нём она могла решить. Порой его любовь и ревность доходили до абсурда, и в такие минуты чувства к человеческой ведьме для змея возводились в абсолют: он ревновал её к каждому чужому взгляду, слишком крепко держал её ладони, целовал её со всей страстью драконьей натуры, не отпускал ни на секунду. В такие моменты его переменчивые глаза сверкали золотом, как будто он все рвался превратится в змея и утащить её куда-нибудь далеко, спрятать в своём логове, словно сокровище или трофей. Ирка не хотела быть трофеем, но Великий Водный раз за разом её побеждал. Но после таких бушующих эмоций в душе Айта наступал абсолютнейший штиль. Ссылаясь на дела — о, у Великих всегда есть дела — он просто разворачивался и улетал, оставляя ведьму изнывать от одиночества и до боли в глазах пялиться в небо. Отрицая всякую человечность, ту горячность, с которой час назад путал в её волосах свои «нужна» и «родная», он становился холоднокровной змеей, и, казалось, затягивал сердце чешуей. — Антерос, — как-то назвала его Ирка, когда он снова собрался уходить. Айт остановился, не успев переступить порог. — Что? — Антерос. Греческий бог страсти и отрицания любви, «любви до ненависти». Старший брат, предшественник и противоположность Эросу — любви. — И что же я отрицаю? — То, что мне нужен. — Я всем нужен. Я Великий Дракон Вод. — Айт медленно обернулся и сделал два осторожных шага навстречу. — Ты напыщенный индюк с манией величия, — расстояние снова уменьшилось; Ирка нервно стиснула пальцами старенький плед. — Я змей, а не птица, — заметил водный дракон, подходя вплотную и нависая над ведьмой. — Но ты сравниваешь меня с богом, — самодовольно усмехнулся Айт. — Все вы, мужики, хоть земные, хоть иномирские, хоть божественные — такие кретины. Всегда уходите, не прощаясь. — Потому что я знаю, что вернусь. И ты меня дождешься. Его шершавые ладони убирали волосы с её лица. — Когда-нибудь я не дождусь тебя, — заупрямилась Хортица, не веря в свои слова. Глаза Айта угрожающе потемнели. — Тогда я переверну весь мир, найду тебя и… — Убьешь? — Поцелую, — в синей мути проскользнул ослепительный блик, и Айтварас поспешил исполнить обещанное. Ирку бросало то в жар, то в холод, её ладони выпустили плед и шуршали по ткани Айтовой футболки, стремясь обнять шею; змей оперся руками на диван по обеим сторонам ведьмы-хозяйки, даже не стараясь её удержать. В эту секунду она бы ни за что его не отпустила. — Бог страсти, значит? — Ухмыльнулся дракон, отстраняясь на пару миллиметров. — Ненависть от любви, отрицание, — сбивчиво и горячо прошептала Ирка, чувствуя румянец на щеках. — Я тебя не отрицаю. На самом деле, я тебя почти боюсь. Удивленные зелёные глаза уставились в сине-стальные. — В смысле? — Я тебя не понимаю. Хотя порой кажется, что ты простая, как меч, но я постоянно ошибаюсь. — Я скорее катапульта: меня если заведешь, то нафиг поубиваю. — А я всё-таки рискну, — тихий смех, похожий на шелест волн, перешёл в настойчивые поцелуи. — Ты разве не торопился куда-то? — Неуверенно пролепетала Ирка, поддаваясь холодным рукам. — Подождут. Всё-таки в нём было куда больше страсти, чем ненависти.