Куда ты идешь?

– Куда ты идешь? – спрашивает песок в песочных часах, и шелест его мнится голосом Нила: чуть глуховатым и далеким. Эмма гладит непослушными пальцами руль в желтом автомобильчике и нехотя снимает очки. Складывает их и убирает в бардачок. Прозрела. Теперь они ей ни к чему. Нил целует ее, и от него пахнет перегноем. В Ниле слишком много земли. Она шуршит в его словах, в его ладонях, сыплется с волос и с одежды. Эмма не знает почему, но Нил снится ей крестьянином. Он вдыхает запах земли и разбрасывает по ней семена; бродит босыми ногами по росистому лугу и, кажется, вот-вот сольется с солнцем, раскроется, как утренний бутон. Но время идет, а он все не раскрывается, только уходит глубже ногами-корнями в землю, и Эмма уже не может вытащить его оттуда. Однажды Нила срывает кто-то другой и забирает себе, тогда Эмма теряет опору. Земля пересыхает, со временем становится твердой и непроницаемой. По ней немного больно идти.

* * *

– Куда ты идешь? – спрашивает огонь в танцующем костре, и треск его чудится голосом Генри: задорным и живым. Эмма смотрит на Генри, улыбка тревожит ее губы так же, как она сама тревожит ладонью волосы своего сына. Как могла Эмма оставить его? Генри – сплошной сгусток энергии. Он плюется ею, и никто не может пройти мимо, чтобы не оказаться притянутым. Идеи в нем вскипают с безумной скоростью, слетают жгучими искрами, обжигают и причиняют легкую боль, о которой мгновенно забываешь. Генри настойчиво и верно сражается с застывшей землей под ногами Эммы. Он разводит сигнальные костры, чтобы она знала, куда следует идти, и пламя кусает ее за пальцы, преграждает путь, когда Эмма пытается сбежать. Генри обнимает ее, от его одежды тянет паленым, с рукавов куртки падают гаснущие на лету искры. Земля под ногами Эммы горячая, будто внизу – бесконечные потоки лавы, готовые вот-вот вырваться наружу. Эмма не стоит – она танцует, лавирует, прыгает и мечтает полететь. Мечтает поверить.

* * *

– Куда ты идешь? – спрашивает вода в стакане, и плеск ее напоминает голос Киллиана: вкрадчивый и убаюкивающий. Эмма гладит холодную сталь крюка и закрывает глаза, позволяя Киллиану себя целовать. Она так давно ни с кем не целовалась. Киллиан – огромное, непересыхающее море. Океан, над которым то всходит, то заходит солнце. В его словах – соль, в его движениях – плавность, в его взглядах – обманчивый роковой шторм. Вода смягчает землю под ногами Эммы, сводит ее с по-прежнему танцующим огнем, зализывает мелкие укусы и принимает в свои объятия. Киллиан рядом, вода в нем поддерживает Эмму на плаву, убеждает в будущем и примиряет с настоящим. Эмме приходится очень крепко держаться за его плечи. Земля, смешавшись с водой, давно стала грязью, и Эмма боится в ней утонуть. Она месит ногами грязь и почти ненавидит ее. А заодно ненавидит и воду, сотворившуюся такое с ней. Но разве Киллиан виноват?

* * *

– Куда ты идешь? – спрашивает ветер, рожденный в проклятии, и голос его звучит голосом Регины: насквозь уставший и сотканный из призраков прошлого. Дыхание, коснувшееся губ Эммы, безвкусно и свежо. Но чем больше Эмма втягивает его, тем больше чувствует: и земля, и огонь, и вода – все там. Регина – ураганный ветер и затишье перед грозой. Она может пройтись лаской по траве, а может вырвать ее с корнем. Она умеет разводить костры и умеет тушить их несколькими простыми словами. В ее власти успокоить море, чтобы затем вспенить его с новой силой. Земля застывает под ногами Эммы, но больше не спешит превращаться в раскаленный песок или хлюпающую грязь. Регина держит Эмму за руку и смотрит на нее. Эмма смотрит на нее в ответ. – Куда ты идешь, Эмма? – спрашивает ветер и единственный добавляет: – Я пойду с тобой.