Shall we meet again?

Погоня прекращается так же сумбурно и быстро, как и начинается. Ни Худ, ни Вульф не замечают, как это происходит: вот до отвращения алый плащ призывно мелькает меж деревьев, ловко лавируя за высокими вековыми соснами, вот на мгновение замирает столбом посреди леса, качнувшись, разворачивается, обнажая острый белый подбородок и изогнутую в дотошной улыбке линию бледно-розовых губ; Вульф даже выхватывает смеющийся взгляд темно-синих раскосых глаз под тенью длинного капюшона перед тем, как закутанная в красный драп фигура резко разворачивается, отходит на три шага назад, разбегается и отдается на несколько мучительно-долгих секунд свободному полету, пока падает с невысокого склона-обрыва в пучину густых зеленых зарослей черники. Вульф останавливается на самом краю, переводя дыхание, и находит внизу объект погони: мальчишка призывно скалится, оглядываясь на вервольфа, и вновь пускается со всех ног, выказывая чудеса сноровки и ловкости — или это высокие корни и коварные кочки расступаются перед ним затерянной в сердце леса тропинкой? Вульф не медлит и отталкивается сильными ногами от земли. Неприятные ощущения при ударе о землю совсем скоро стираются из памяти, капитулируя без единого «против» перед мыслью о наглом алом плаще. Даже звери редко забираются в эту часть леса, предпочитая ей знакомые поля и лужайки; ищешь прекрасное место, чтобы случайно потеряться и набрести по столь же счастливому стечению обстоятельств на какого-нибудь представителя гордого волчьего семейства — милости просят Вульфы; это их лес, их дом. Худам здесь не место. Но наглый мальчишка или совершенно безрассуден, или совсем дурак, раз не знает таких истин. Ветер свищет в ушах шелестом спущенной стрелы, и подобно ей несется волк за фантомным куском алого драпа, пьянея от ярости и азарта. Раздражение течет в жилах вместе с кровью, огнем выплескиваясь в дикий, животный блеск жидкого старинного золота в глазах. Но сколь долго не бежать, алый фантом все равно оказывается проворнее и быстрее — пусть даже на самую крошечную каплю. Этот смех, эта надменная улыбка, уверенные движения и грациозная, едва ли не танцующая походка, достойная любой примы — все вгрызается зверем в сердце и нервы, выбивая из колеи и без того раздражительное животное, превращая его в самое настоящее чудовище, которое ни сломать, ни словить. Вульф теряется в сносящем все на своем пути водоворот собственных пылающих огнями эмоций и выпускает это чудовище на волю. Сколь ни будь удачлив надменный мальчишка, ему не уйти. Фортуна, подобно Вульфам, горда и своевольна. Совсем скоро она махнет ручкой и довольной стервой унесется в самое сердце бесконечного леса, громко хохоча на прощание… тогда-то Вульф и настигнет его. *** Глупые волки. Их так легко одурачить и еще проще — разозлить. Никому из его собратьев и в голову не придет лезть вглубь Волчьего бора, как и никто из Вульфов не посмеет сунуться в Худовы Поля. Но он не из робкого десятка. Да и разве можно тут думать о чем-то вроде традиций и необходимости их соблюдения, когда за тобой, топая и рыча, несется самая настоящая машина для убийства — крепкого телосложения и с — а как, по-вашему, иначе — мускулами вместо мозгов? Прелестно, просто прелестно. Азарт погони ярким жгучим пламенем бежит в жилах, заставляя волосы на голове вставать дыбом. Худ не оглядывается — ему достаточно тяжелого дыхания за спиной. Ветки и сучья нещадно бьют по рукам и ногам, но юноша предпочитает не заострять внимание на ссадинах и порезах — не до этого сейчас. Зато предательское покалывание уже начинает подкрадываться в ноги; нужно поторопиться и закончить это представление, хотя мальчишка всем сердцем и душой готов продолжать. Удача всегда была на его стороне, а волка одурачить — как два пальца об асфальт. Худ быстро осматривает землю под ногами и, убедившись, что ни один корешок не выпрыгнет из-под какого-нибудь куста в самый неподходящий момент, в прыжке разворачивается. Новая порция адреналина выбрасывается в кровь; юноша каким-то чудом переставляет ноги — считай, почти наугад, — продолжая бежать спиной вперед. Представившееся ему зрелище лишь пуще веселит его: гора живых мышц, одетая в хлопок и кожу, несется прямиком на него, пылая ненавистью и злобой. Просто прелесть. Худ не может и не хочет сдерживать мимолетный порыв: вскинув руки над головой, он смеется и показывает Вульфу средние пальцы, наслаждаясь, как эмоции в золотых звериных глазах вспыхивают с еще большей яркостью и краской. Юноша пытается развернуться, и тут его подстерегает неудача. Не то нога встает не туда, не то и в самом деле из-под земли выскакивает сухая коряга, но Худ спотыкается и с ужасом в глазах летит вперед, вниз, рискуя лицом впечататься в сырую землю; фортуна, на прощание махая сучьей ручкой, шепчет, что это будет лишь самой малой из его бед. Удар приходится на правую скулу. Мальчишка падает, его подбрасывает и по инерции кубарем несет еще пару метров вперед, пока на пути не встает дерево. В глазах чернеет, и тело отдается глухой ноющей болью. Худ скулит, пытаясь придти в себя. Он даже успевает забыть, что происходит вокруг… пока взглядом не находит зависшее над ним чудовище в обличье человека. Юноша не видит его лица, но озлобленный, торжествующий взгляд золотых глаз пробирает его до кости. Он даже забывает, как дышать, а сердце с грохотом проваливается в пропасть… *** Вульф вжимает его в землю, жадно целуя и прокусывая до крови губы. Худ ерзает под громоздким телом в жалких попытках выбраться или хотя бы урвать небольшой глоток воздуха — он задыхается, видно, жизненный объем легких волка куда больше, чем его, — но тщетно. Безумная жажда в глазах Вульфа сводит с ума и страшит своей непреклонностью и торжеством; она будто говорит, что ему не уйти, и смеется над его беспомощностью, курва-фортуна из глубин леса вторит ей, что он сам виноват в произошедшем; мол, нечего дразниться, а я женщина свободная, сегодня здесь, завтра там. Разве что остатки гордости да какое-то вновь подающее признаки жизни чувство самосохранения не желают сдаваться под этой напирающей мощью и силой. Худ пытается извернуться, колотит Вульфа по груди, а тот бессовестно хозяйничает у него во рту своим языком. Иногда он отрывается, размазывая поцелуи и слюну по щекам и шее, прикусывая кожу, а мальчишка без особенного успеха пытается образумить своего оппонента. Тогда Вульфу приходится затыкать юношу новыми порциями сумасводящих бесстыдных поцелуев, пока тот не сдается окончательно, уже даже не пытаясь отодвинуться или сопротивляться. Что-то внутри, в самой глубине души Худа ломается, и он обмякает в могучих руках, позволяя себе всхлипнуть, а слезам — набежать на темные глаза. Он сам кусает губы, собирая с них на кончик языка металлические на вкус капельки крови, чтобы запереть голос глубоко в глотке и не давать ему повода вырваться на свободу, когда волк горячими губами обследует его шею, оставляя на ней влажные дорожки поцелуев. Нездоровое чувство ненависти мешается с отвращением; Худ старается не думать о том, чем закончится его очередная игра, даже когда Вульф разрывает его рубашку, кусает ключицы, чем вырывает первый сомнительно-томный вздох, ласкает соски, когда его возбужденный член трется о чужой сквозь кажущуюся такой тонкой ткань одежды. Юноше страшно. Все что происходит — неправильно. Они должны ненавидеть друг друга, разрывать друг друга на кусочки, насмехаться и оскорблять. Худ всхлипывает сквозь плотно сомкнутую полоску искусанных покрасневших губ, когда чужие руки переворачивают его на живот, приобнимают за пояс и тянутся к брюкам. Холодные пальцы касаются головки его члена, обхватывают его, и пленник предпринимает последнюю попытку. Но его сдавленное, хриплое, плачущее и полное испуганного отчаяния «остановить» тонет в оглушительном реве Вульфа. Худ съеживается в комок от страха, сдаваясь на этот раз окончательно. Вульф ласкает его разгоряченную плоть, и юноша даже не замечает, как сам подается назад, потираясь ягодицами о чужой член. Правда, его сознание немного проясняется, а ужас накатывает с новой силой, когда Вульф нетерпеливо стягивает с него брюки вместе с бельем. Худ судорожно сглатывает и жмурится, зарекая себя не думать об этом. Волк сжимает его ягодицы, оставляя на белой коже красные ноющие следы от пальцев, раздвигает их, обнажая упругое колечко розовых мышц. Он медлит и перед тем, как войти, недолго трется членом о промежность юноши, отчего тот неосознанно мурлычет, будто котенок. Волк выживает, но внезапно звереет вновь, когда Худ неосторожно изгибается, пытаясь повернуться и посмотреть на партнера; кровь вскипает в жилах при виде красных щек и заплаканных глаз, и Вульф подается вперед. Худ раскрывает рот в крике, но голос комком остается в горле, даже не пытаясь выйти. Боль молнией пронзает тело, когда волк входит в его почти во всю длину и почти сразу же начинает двигаться, не давая и мгновения мальчишке, чтобы свыкнуться с новыми ощущениями. Вульф порыкивает с каждым новым толчком, до боли сжимая чужие ягодицы, пробиваясь все глубже сквозь кольцо девственных тугих мышц. Ему и самому больно, но эта боль мешается с яростью и убийственной жаждой, заставляя его двигаться все быстрее и быстрее. Худ кричит и плачет, заплетающимся языком моля сначала остановиться, потом хотя бы сбавить темп, но волк его не слышит. Ощущения дурманят и пленяют его, заставляя желать большего. Худ всплакивает, кусая губы, когда Вульф кончает в него, и кричит, когда тот продолжает с еще большим напором. Юноше хочется умереть. Боль разрывает его изнутри, нещадно дрет на части, заслоняя собой все прочие мысли и ощущения. «Живи мною, только мною», будто рокочет она. Секунды тянутся неумолимо медленно, приказывая миру вокруг остановиться, а времени — застыть, — чтобы он, Худ, мучился настоящую вечность. Волк кончает в него еще несколько раз. Еще через какое-то время сознание начинает потихоньку оставлять юношу. Он измучен и устал, каждое движение отдается все новыми и новыми неприятными ощущениями во всем теле, кровь шумит в ушах, перекрываемая разве что рыком ненасытного Вульфа. И тогда Худ понимает, что пальцы больше не сжимают его ягодицы, но незнакомые горячие лапы вдавливают его в землю и грубым мехом щекочут чувствительную кожу. Осознание приходит с ожесточенным ужасом: должно быть, после очередного оргазма Вульф не совладал с собой и перекинулся. Живот юноши скрутило от одной только этой мысли, и ком подступил под язык, норовя излиться сегодняшним завтраком. Их последних сил Худ сдержал рвотный позыв и каким-то чудом умудрился вывернуться, расплывчатым от головокружения и слез взглядом пытаясь выхватить фигуру Вульфа. Зверь вскинул мохнатую пасть, пронзительно взвыв и больно неосторожно царапнув юношу по спине когтистой лапой, после чего кончил и повалился на бок, теряя звериное обличье и вновь приобретая уже знакомое очертание, человеческое. Худ кончил на долю секунды раньше. Оргазм, звеня тишиной в ушах, оглушил его, лишая остатков сил и сбрасывая его в глубокую черную пропасть. Юноша не слышал ни своего, ни чужого сбивчивого, торопливого дыхания, зато отчетливо ощутил горячее дыхание на губах и под ухом, а еще — шелест незнакомого, с хрипотцой, голоса. Слов он не разобрал. Боль и отчаяние поглотили его с головой.