Старая кофта нашей любви

Со всех сторон света Свистит она ветром, Колючими каплями капает. Холодным рассветом окрашенное небо отражается розовым на белой стене. Измена одета, а Джунмён чувствует себя обнажённым. Он смотрит на человека рядом. И голую правду облапает грязными красными губами какая-то лицемерная дрянь… Джунмён хочет убить человека, который лежит рядом с ним. Ярко-красное пятно кровавой отметиной на скуле. Солнечный свет скользит по усталому лицу. Ким чувствует подкатывающую к горлу тошноту: видимо, Он пришёл ночью с дивана, где Джунмён постелил вчера. Утренняя тоска сочится из полузакрытого крана, отзывается головной болью в правом виске, невысказанной обидой горчит на кончике языка. Будильник подпрыгивает на тумбочке, звеня на всю квартиру. Человек морщится и со стоном умирающего отрывает голову от подушки. Несколько секунд потерянно наблюдает за движением розовых пятен на стене, жмурится и выключает будильник. Голова кружится, и перед глазами - цветные круги, когда Чондэ вскакивает с постели и опрометью несётся в ванную. Отражение смотрит заплывшими глазами, цепляет взглядом след губной помады на скуле. Чондэ растерянно моргает и осторожно прикасается к пятну, тут же отдёргивая ладонь, будто обжёгшись. Из кухни слышно мерное бормотание телевизора. Чондэ путается в штанинах и чуть не падает, пока пытается переодеть бельё. Грязное складывает в стиральную машинку. Подумав, достаёт из шкафчика пакет, сворачивает костюм, рубашку и трусы, планируя выкинуть, как пойдёт на работу. Джунмён не оборачивается, когда человек, с которым он спал прошлой ночью (и много ночей до…), заходит в кухню. По телевизору говорят что-то про заморозки. Внезапное похолодание чувствуется всеми. На Чондэ старая вязаная кофта. Серые рукава закатаны, и на руках - мурашки от сквозняка. Порыв ветра загоняет обратно в открытую форточку облако сигаретного дыма. Натянутое между ними молчание тяготит, но нарушить его никто не может. Только с экрана незнакомый певец поёт на английском, так что память выхватывает несколько странных строчек. Джунмён, пытаясь отвлечься, переводит и вздрагивает от собственных мыслей, спетых кем-то: «Это утренняя тоска». Скула Чондэ красная - помада была стойкая - и от этого неестественного румянца становится ещё тоскливее. Устало укладывая голову на столешницу, Джунмён слышит-чувствует неуверенные шаги Чондэ, его сиплое дыхание. Запах пота и перегара неприятно щекочет ноздри. Руки мелко подрагивают, и Чондэ в сотый раз за утро мысленно проклинает себя за то, что перебрал вчера. «Та рюмка соджу явно была лишней». И эта помада… Чондэ бросает на Джунмёна короткий взгляд через плечо и задаёт себе вопрос: когда страсть превратилась в привычку? Когда то, что они оба назвали любовью, оберегали от пересудов, со страхом показывали родным… когда это стало блеклым равнодушием. Старой, полинявшей от времени кофтой. Джунмён отмирает, услышав хриплое ругательство и шипение, и мерное «кап-кап-кап» из крана сменяется гремящим о металл потоком. Не хочется открывать глаза, чтобы убедиться в том, что Чондэ обжёгся. Это необычно для него. И это утро странное в своей привычной тягучести и яркости чувств, которые Джунмён не хочет испытывать. Даже не ревность… Будто его продали за тридцать сребренников. Вот и свидетельство на скуле, которую он выцеловывал когда-то. На которой так нежно солнечный свет оставлял своё тепло. Чондэ быстро собирается, стягивая кофту и не глядя бросая на пол у шкафа. Уже выходя, демонстративно гремит ключами, ожидая, что Джунмён, как всегда, выйдет проводить его. Но из динамиков поют о том, что мир просыпается на утренней пробежке и скоро будет зарабатывать. «Свои сребренники», - отстранённо думает Джунмён. Слышит, как хлопает входная дверь и... открывает глаза. Закрывает себя на замок. Никогда-никогда-никогда И всегда повторяться. И по стенке сползать У двери, «как ты мог, как я мог» не заметить вчера это удушающее безразличие… Никогда-никогда навсегда «не посмею влюбляться», - безнадёжная мысль. В Чондэ нельзя было не влюбиться. Джунмён и раньше пытался понять, когда и почему это случилось, но не смог. Как из ниоткуда взявшаяся хроническая болезнь. И, кажется, он вылечился. Но от этого почему-то не легче. Яркий желтоватый свет ослепляет, оставляя пятна на стенах, коричневом кафеле маленькой кухни, потёртом линолеуме. «Наверное, если бы жил с девушкой, было бы чище». Разуться («Плевать!»), пройти, шлёпая босыми ногами по холодному полу. Почувствовать, как солнечные зайчики скользят по ступням. Впиться ногтями в ладони - потому что хочется боли. Боли, а не этого склизкого, невнятного спокойствия. Будто всё нормально, как обычно, как всегда, хотя на самом деле и Джунмён, и Чондэ («Чёрт возьми!») оба давно чувствуют, что отношения зашли в тупик. И пора бы перестать обманывать друг друга: притворно стонать в лицо, целовать за ухом («Ненавижу… ненавижу…»), улыбаться в ответ - потому что так надо. Потому что они живут вместе уже четыре года. Потому что друзья и близкие, примирившись, наконец, не поймут, если они разойдутся. Потому что… Потому что Джунмён больше не любит Чондэ. По телевизору смазливая ведущая с раздражающе красными губами вещает о погоде, а Джунмёна тошнит! Он торопливо шагает в туалет, склоняется над унитазом и ждёт, когда желудок вывернет наизнанку, выбрасывая наружу всю гниль, что скопилась внутри за долгое время. Но проходит минута - ничего не происходит. Будто становится легче - физически, а сознание буквально вопит о том, что всё происходящее ненормально, абсурдно, бессмысленно. Возвратившись в кухню, Джунмён переключает канал - «Новости». Миловидный парень («Ничего…») рассказывает о многодетной дружной семье. Ким не слушает. Он сжимает в ладони губку для мытья посуды и остервенело трёт тарелку, с которой ел сам. («А своё пусть хоть выбрасывает».) Вытерев до скрипа посуду вафельным полотенцем, аккуратно ставит на поддон. Чашка «Чен-Чен» с невыпитым чаем занимает, кажется, слишком много места на столе. Джунмён отставляет её на край. Усилием воли заставляет себя убрать руку, не толкнуть, не разбить… Растерянно оглядывается. Взгляд мечется с маленького стола, подаренного Чанёлем, к микроволновке - от мамы Чена, - старому скрипучему чайнику, металлической раковине (раздражающий стук капель часто не даёт уснуть)… Он о чём-то забыл. Джунмён мотает головой, силясь вспомнить («Что… что?...»), но сдаётся и идёт по коридору в комнату. Холодный пол, и стены, и замки… Сжимаются, сжимают мне виски! Здесь всё напоминает о тебе: Следы ботинок, белый шкаф-купе… Джунмён помнит: они покупали его вдвоём. Чену нравится. Колючий шарф, не убранный с зимы - первый подарок. Чондэ связал его, исколов пальцы. Забытый ежедневник - это… мы. Забытыми пылимся с января, Друг другу ничего не говоря, они привыкли проживать недели, месяцы, годы. Рабочие будни - редкие звонки, перемежающиеся такими же редкими встречами. Джунмён проводит дни за кафедрой и ночи - за письменным столом, проверяя работы студентов; Чондэ, проработав несколько лет в офисе (испортив себе зрение и нервы), устроился по профессии - тоже преподаёт, но в музыкальной школе. («Вот бы ещё не было этих корпоративов в женском коллективе».) Джунмён ловит себя на том, что пролистывает ежедневник Чондэ. Шпионить отвратительно, но чувствовать себя обманутым - ещё хуже. Приходится пойти на сделку с совестью. Первые страницы исписаны мелким убористым почерком. Старательно выведенные расписание, учебные графики, списки студентов. Дальше - телефоны коллег, уже записанные наспех. Примерно с середины - пусто. Джунмён машинально прижимает к груди ежедневник, чувствуя горький осадок разочарования - он ожидал найти доказательства измены, но телефоны… это ведь не преступление? Измена - преступление? А если больше нет любви? Ежедневник брошен на пол - в грязный отпечаток ботинка. Странные унизительные мысли. Подозрения, бесконечные сомнения в верности - своей, Его. Ненависть. Будто солнечный свет, который целовал скулы, выплёскиваясь изо рта тёплыми, нежными словами, разом погас. Осталась бесконечная серая апатия - тенями на стенах тесного коридора. Кровать не заправлена, а рядом всё так же брошена старая вязаная кофта. Джунмён опускается рядом, машинально вытягивает петли. Потом тянется к тумбочке у кровати, торопливо роется в одном отделении, в другом… вытаскивает несколько неумело скрученных сигарет. Слизывает зелёную пыльцу, осевшую на бумаге, и… ломает сигареты. - Ненавижу тебя. Как же я тебя ненавижу… Зажмуриться изо всех сил и прошептать, потому что сказать громче означало бы - отказаться от тех крупиц тепла, которые согревают, давая силы сопротивляться пагубному влечению уйти от реальности. От проблем, от любви, от Чондэ. Джунмён всё ещё держит сигареты в вспотевшей ладони, когда звонит телефон. Мобильный находится в кубле из одеяла и простыни. - Привет. Идут… - нервно стиснув зубы. Обыкновенно. Сам как?.. О… Понятно. Ну, пилите осторожнее. Много не пейте… - улыбка «старшего брата». А за такое и получить можно!.. Нормально. Нормально он. Хорошо. Отлично!.. - выплёвывает слова. Что ещё за подруга? Кому какое дело? Знаешь, мы сами разберёмся… Я уже много лет «хён». Сехуну привет. Он кладёт трубку прежде, чем друг успевает сказать, что… Не из костей - со стержнем. Созданный людям на смех, тривиальный обман - «любовь». Слепленный богом наспех. Не из костей - из пыли звёздной. И чёрной гнили полно в его нутре. Джунмёну хочется выцарапать всё, что скопилось в сердце ужасного, отвратительного за многие месяцы. Но получается только бессильно стонать в вырез старой изношенной кофты, которая пахнет Ченом. Компьютер привычно гудит при включении, а убираться совсем не хочется (готовить - тем более). Новостная лента пестрит фотографиями звёзд, скульптур, природы и музыкальных инструментов. Общий интерес - с Чондэ. Он любит свою работу. Устаёт, ругается, жалуется на низкую зарплату, но всё равно… Любит. Джунмён улыбается своим мыслям, включая какой-то незатейливый ужастик, периферийно отмечая, что «неплохо было бы посмотреть его с Ченом под пиво». Мысль обрывается - на экране кровь. Мёртвая маленькая девочка - красное на лице. Красное. Пятно. И на скулах тоже вязкие капли. Экран гаснет. Время приближается к четырём. Чондэ обычно возвращается в шесть: автобус ходит редко, но чётко по расписанию. Обычно он встречает Джунмёна: шутит про «потрясающую» после толкучки в автобусе причёску, кормит рамёном, помогает с проверкой тетрадей… И всё это получается как-то само собой, естественно. Будто они не четыре года вместе, а очень-очень долго. Они похожи на стариков. Чондэ - Джунмён. Джунмён - Чондэ. Разные, но похожие. Ненавидимые, но любимые. Что такое ненависть? Скажи, Я не приведу других примеров, Кроме одиночества и лжи, Кроме жалкой «правды» лицемеров. Что любовь? Пыхтение в ушах, Передышки, в асинхрон движенья И привычка думать о губах, Быть твоей расстрелянной мишенью. О прощеньи спрашивать не стал, Слишком переменчиво и зыбко. - Я, наверно, от тебя устал. От себя. Что правда? Что ошибка? Слова срываются в кружку с чаем. Четыре ложки сахара и бутерброд с ветчиной кажутся проголодавшемуся Джунмёну чуть ли не «королевскими яствами». Подумав, - что стоило раздражённых полуминутных вздохов и дёргающейся щеки, - решает приготовить салат и пожарить курицу. Кстати в морозильнике находится покрытый льдом окорочок, а на нижней полке - любимая Ченом консервированная кукуруза. Пара часов проходит под неспешное пение Харпера и попытки Джунмёна одновременно подпевать и готовить. Гора грязной посуды - упрёком в раковине. Вроде «смотри, я готовил тебе. После всего… Вот и мой теперь». Джунмёну иногда самому странно, как показная инфантильность сочетается в нём с ответственностью и заботой обо всех близких. Но Чондэ эта черта всегда нравилась. Чондэ вообще смотрел на Джунмёна с обожанием, словно они не любовники, не равные. Будто Джунмён - кумир, а Чен - его фанат. Первому так казалось, второй ничего не объяснял, просто говорил, что чувствует. Салат получается так себе - кукуруза и огурцы, а курица - в самый раз. Джунмён довольно жмурится, снимая пробу. Скрип входной двери и тихие, даже робкие, шаги отвлекают от приятных мыслей. На лицо сразу словно бы набегает тень. Напряжённый лоб, морщинка у губ, тёмное раздражение в глазах. Чондэ проходит в комнату. Слышно копошение, открывается дверца шкафа, снова шорох и стук. Джунмён напряжённо застывает у стола. На плите - их ужин, Чен - за стенкой, а он цепляется за воздух, пытаясь то ли скомкать его, то ли удержаться на ногах. 18:09 - 19:37 Они одновременно оказываются в коридоре, тянутся друг к другу и проходят мимо. Джунмён аккуратно складывает серую кофту в шкаф и заправляет постель. Чондэ невольно сглатывает слюну при виде тарелки с едой, но замечает грязную посуду и включает воду. Одной рукой мыть неудобно, неловко пошевелив пальцами правой, Чен шипит от боли и бросает губку в раковину, закрывая кран. Джунмён неожиданно появляется за его спиной с аптечкой в руках. «Аптечка», конечно, громко сказано: бинт, комок ваты и йод. Просроченный парацетамол Джунмён выкинул неделю назад. Ким избегает смотреть в глаза Чену, не прикасается. Только аккуратно ставит коробку на стол и отходит к окну. Вечерние огни тускло освещают улицу, ветки деревьев, голые, как пожелтевшие кости. «Клак-клак» по стеклу, вызывая непроизвольную дрожь. Холодно и жутко. Обернувшись, Джунмён замечает, что Чондэ держит вилку левой рукой. Несколько зёрен кукурузы оказываются на столе, и Джунмён с тяжким вздохом отнимает прибор, отрезает ножом кусочек мяса и протягивает Чену на вилке с молчаливым «ешь». Чен смотрит исподлобья и безотчётно улыбается. Когда половина салата съедена, он благодарно кивает с таким же немым «спасибо» и встаёт из-за стола. Джунмёну хочется уйти. Чондэ хочется смеяться. Скулы обоих горят красным от напряжения, что буквально повисло в воздухе - затишье перед бурей. Чен срывается первым, толкая Джунмёна к мойке, бьёт под дых, сжимает правое запястье, оставляя следы от пальцев. Тот высвобождается и пинает Чена коленом в живот, последний сгибается пополам от боли и отступает. Каждый шаг даётся с трудом. Правая рука «ноет», а Чондэ бы самому ныть где-нибудь в баре над стаканом соджу или мартини (что там пьют разочаровавшиеся в любви?). Чондэ - тепло и свет, попутчик-друг. Таким его считает большинство знакомых. Никто изнанку видеть не желает. И каждый нарочито близорук, Что выдумает сам - то замечает. С апатией улыбки меркнет свет, У слова «разлюбовь» ищу значенье. «Скажи мне «нет». Не говори мне «нет», - он мотает головой, пытаясь справиться с собой. Не в счёт слова. Не в счёт сердцебиенье. Сердцебиение не в счёт*, потому что Чондэ запутался, как в липкой паутине в мыслях, чувствах… это было бы смешно, если бы не хотелось полоснуть себе бритвой по горлу. Белый шкаф, надорванные обои, вязаный шарф, грязные следы ботинок, ежедневник… Чондэ рассеянно поднимает его, машинально пролистывает до конца. На одной из последних страниц - рисунок. Маленький плачущий ребёнок в колыбели. Лицо искажено в недетской муке, чернильные слёзы на щеках. Чен оглядывается на застывшего у порога Джунмёна, вырывает лист и сминает его. Джунмён, не говоря ни слова, приближается и, расцепив пальцы Чондэ, забирает у него рисунок. Оба молча смотрят на то, чем они заплатили за их «мы». Это та семья, которую хотели для них родители, которую бы одобрило общество - без упрёков, унижений и косых взглядов. Без снисходительно-презрительного отношения соседей. Без ссор с друзьями. Без… счастья? Пусть даже короткого, ненадолго, - единицы живут «долго и счастливо», - но прекрасного чувства. Без любви. Чондэ не смотрит в глаза Джунмёну, когда тянется к его руке. Лист зажат между их ладоней. Увести в комнату, включить фильм - не важно, какой, обнять, уютно устроившись на кровати. Плевать, что он всё ещё в пыльном костюме. Важно, что Джунмён так и не улыбнулся за весь вечер. Не сказал ни слова. Не поцеловал. На экране двое связанных красной нитью идут по весеннему саду - цветущие сакуры благоухают, но ничто не привлекает внимание героев. Проходит, кажется, много месяцев - они всё так же бредут по заснеженной дороге. Падают и снова продолжают путь. Безумие-любовь. Чондэ, сидя за спиной Джунмёна, словно под его защитой, обнимает крепче («Мён, ты чувствуешь?..»). Последний выключает фильм, нетерпеливым движением плеч заставив Чена отстраниться. Тот кивает будто сам себе, снимает костюм, берёт полотенце и закрывается в ванной. Красная помада больше не пачкает скулу, но внутри всё будто в тех же грязно-багровых пятнах. Острые разряды боли в ладони снова не позволяют двигать правой рукой. Всё сильнее плавят нервы. Режут по живому двое, Надвое - и вновь неверно. Душит тёплое дыханье, Зашиваем на живую.** Я тебя не забываю, Губы помнят поцелуи. Тело помнит Джунмёна. Чондэ поскальзывается в ванной и ударяется второй рукой. Мыться становится совершенно невозможно, потому что обе руки болят при малейшем движении. Чен прикидывает, как выбраться из ванной, не упав снова, и тут заходит Джунмён. Отводит взгляд в сторону, становясь позади Чондэ, и начинает мыть ему голову. Прикосновения то осторожные, то грубые. Джунмён проводит рукой по шее Чена, плечам, наощупь считает родинки. Наклоняется за душевой лейкой - рукава старой вязаной кофты мокрые. Чондэ кажется, что его наказывают. Заботиться друг о друге вошло у них в привычку, но молчание тяготит настолько, что хочется выть от безысходности. Но оба молчат. Джунмён смывает шампунь и проводит по подбородку Чондэ рукой. Затем направляется к шкафчику, роется там, стараясь не замечать сосредоточенного взгляда Чена, и снова встаёт за его спиной. С бритвой. Нервная дрожь пробегает по телу, когда Чен чувствует пальцы Джунмёна на своём горле. Абсурдная мысль - «убьёт!» - заставляет испуганно сглотнуть. Джунмён чувствует это и ослабляет хватку. Наносит пену на щёки, подбородок, старательно избегая скул. Запрокидывает голову Чондэ так, чтобы тот смотрел на него снизу вверх, и замирает. Чондэ покорный, такой покорный в его руках, что, кажется, готов на всё. И так всегда. Как часто мы не замечаем Привычных ласк и нежных слов так не хватало им обоим. И день за годом провожаем, Тоскою заменив любовь. Невозвратимая утрата - Прошедший день, прошедший год - всё это время Джунмён был счастлив. Чондэ был счастлив. Для «нас» любой не жалко платы, Пусть вечность счастье заберёт! Чёткие, выверенные движения. Джунмён бреет аккуратно, бережно ведя лезвием по лицу Чондэ и вдруг… царапает скулу. Кровь стекает по щеке Чена, он растерянно охает, поднося ладонь к порезу. Капли растворяются в воде. - Прости! Джунмён откладывает бритву и бросается на кухню. Возвращается с ватой и йодом и уже подносит руку к лицу Чена, как тот тянет Джунмёна на себя, заставляя опуститься рядом - на дно ванной. - Прости меня, - отвечает Чондэ, запутываясь пальцами в петлях старой кофты. Кровь пахнет железом, как если бы Джунмён целовал холодный металл. Но Чондэ тёплый. Джунмён сцеловывает красное с его скул, щёк, губ. Смеётся вместе с Чондэ, цепляется за его плечи и, наконец, смотрит в глаза напротив - такие же счастливые, влюблённые, как у него самого. - Я не… - начинает Чен, но Джунмён прикасается к его губам. - Нет, не надо. Пожалуйста, - просит он, очерчивая подушечками пальцев порез. Чондэ морщится от неприятных ощущений, но в его глазах нет тени лжи. «Самообман, стереотип, жалость к себе», - Джунмён мысленно обещает себе избавиться от этого. Они выбираются из остывшей воды, Джунмён стягивает одежду, свешивая на верёвку («Рукава ещё больше вытянутся»). Чондэ шутит, что в серой кофте Мён похож на Пьеро, за что получает подзатыльник, но довольный протягивает ладони Джунмёну. - Помоги… Спустя несколько минут на обоих запястьях - бинты. Чен жалуется на надоевшую болезнь, Джунмён, как обычно, возражает, что нельзя так много работать, нужно сходить к врачу и… - Я сам тебя поведу! - Ой, кто ещё кого поведёт! Тебе тоже надо. - Не сравнивай, - отмахивается Джунмён, - одно дело - я. Ты - совсем другое… Чондэ не дослушивает до конца, обнимая и быстро целуя Джунмёна в шею, губы, щёки… Я утром проснусь и почувствую: солнечный свет На скулах твоих поцелуем стирает «клеймо». Услышу - сквозь сон ты прошепчешь привычный ответ: - Всегда там, где ты, мне тепло.