Mou ichido - Еще раз

Пять утра. Мелочь гремит, проваливаясь в темную щель. Шумно падает жестяная банка на дно автомата. Я достаю ее и легко верчу в руках, вышагиваю и напеваю мелодию. Небо светлеет, из густо-черного становясь бледно-кобальтовым, хотя сейчас в моем видении впору всему казаться серым и туманным. Листья деревьев тревожно шумят, недовольные холодными порывами ветра. Автомобили лениво разъезжают, будто тоже не выспались, как и их водители. Несколько шагов по бетонной разваливающейся лестнице, подъезд, никогда не видавший ремонта и изношенный лифт, который кряхтит как старый дед, да мигает единственной лампочкой. Но зато в его кабине не скучно разглядывать как давние, так и совсем свежие надписи. Или даже подрисовать еще несколько старым маркером, любезно оставленным вандалами. Лестничная клетка скрипит расколотой плиткой под ботинками. Квартира встречает меня неизменным мусором и аурой заброшенности. Я оставляю банку на комоде в прихожей, иду в спальню и валюсь на кровать, которую уже месяц никто не заправлял. Собеседование через три часа, но я лежу в постели и гляжу на тучи до полудня. Так меня и застает Мина-чан. Я не успеваю придумать оправдание для своей девушки и теперь выслушиваю ее накопившиеся возмущения обо мне и месте, в котором я живу. - Знаешь, Тоору, делай, что хочешь! - хлопает дверью, и я удерживаюсь от порыва похлопать ей вслед. Кажется, я довел ее до слез, но только усмехаюсь в ладонь, с удивлением отмечая колкость своей щетины. Меня забавляют ее слова, но на самом деле мне нисколько не весело. Мне горько. Я подавлен. В старшей школе я представлял собственное будущее совсем не так. Но теперь уже ничего не поделаешь, пускай тот я - амбициозный капитан волейбольной команды - и поморщился бы от вида нынешнего меня. Этот парень бы и впрямь разочаровался. А сейчас я убегаю от важных вещей. Мусорные мешки, раздувшиеся от пивных банок, заполняют кухню. Я думаю, неплохо, что в этот раз я купил хотя бы кофе. Но пить мне совершенно не хочется. От балды заглядываю в холодильник. Со стороны больше похоже, что я распахиваю пасть белому зверю, и из его рта мне в лицо веет сероводородом. Вздыхаю. Мир за окном опять захватили дожди. Они начинаются каждый вечер, а заканчиваются под рассвет. В квартире совершенно темно, и я наедине с собой и своими снами. Я снова вижу этот чертов сон, слишком похожий на настоящие воспоминания: - Еще раз! - я гордо поднимаю голову. Матч-поинт. Не наш. - Еще раз! - рядом кричит Ива-чан, и я киваю, переводя взгляд с его спины на мяч. "Идти до конца, даже если проиграешь"? Я такого не признаю! Я иду до победного конца! Даже если напрасно, я зажгу свою бесполезную душу. Будущее, что я рисую, не может быть бесполезным. А дальше мгновения растянулись, как в замедленной съемке. Как мяч доставляет победное очко нашим противникам. Как голову не хуже пули пробивает резкий свисток и трибуны взрываются возгласами. Воздух исчезает с площадки, звуки становятся слишком далекими и ненастоящими. Я оглядываюсь и вижу своих сокомандников, переводящих дух. Все усиленно пытаются отдышаться и никуда не смотрят. Но я знаю, что уже через несколько мгновений нас захлестнет волной осознания собственного поражения. - Простите... - я не узнаю свой же пропадающий голос. Мне на плечо опускается чья-то крепкая рука (и не надо даже думать, чья она). Глаза предательски сами наполняются слезами. - Ты не виноват, - слишком уверенно произносит Ива-чан. И я думаю, что я даже счастлив слышать эти слова. Забавно. Я счастлив от нашего проигрыша? Но каково было бы, если б мы выиграли? Если бы я разделил победу с Ива-чаном. Спрятать слезы все сложней. - Это я должен извиняться, - выдавливает Ива-чан и становится еще тише, - Я хотел разделить с тобой нашу последнюю победу. Я удивляюсь, как похожи наши мысли, но спортзал разметается на песчинки. Поражение, неудачи, отчаяние – вовсе не это мой финальный босс. Вот почему это сон, а не простое воспоминание. Ива-чан по-прежнему стоит напротив меня, но вокруг не осталось ничего, кроме белой пустоты. - Ива-чан, сегодня не получится! - говорю я с улыбкой на лице, доставая что-то из-под своего пиджака. Я всегда проигрывал себе самому. - А? - парень оборачивается на меня в недоумении. - Эй! Мы договаривались сходить на финальный матч, знаешь ли. Я хотел поглядеть, как Ушивака разорвет моего кохая~ Ну или Тобио притопчет этого засранца, - предмет, что я вытащил, я положил у своих ног, а к нему уже начал приставлять еще несколько точно таких же, - Но не судьба! Мне на днях опять признались. И в этот раз я решил не отказывать. С этой милашкой мы идем в кино~ - Милашкой? - Ива-чан уставился на пол, где я возился, - Ты хоть ее имя помнишь, Тупокава? - Конечно! - не слишком убедительно я резко вскочил на ноги, - И у нас все будет замечательно! - я прикусил губу, косясь на то, что творю. Если я не могу выиграть у себя и если лучше всех знаю свои слабости, то... Ровной линией между мной и Ива-чаном лежали кирпичи. Внушительные кирпичи цвета мела. Я поспешил отвернуться, сказав, что нужно срочно позвонить своей новоиспеченной девушке. Шесть вечера. У меня нет ни надежды, ни спасения. Но даже зная это, я никуда не двигаюсь. Если не считать бессмысленную прогулку движением. Дождь изменил свою привычку, и не прекращается со вчерашнего вечера. Зонта у меня нет, а от прически ни на намека еще с утра. А раньше мои волосы всегда были безупречны. Эх, говорить: "раньше было хорошо", это как махать белым флагом. Интересно, если бы я и впрямь соорудил огромный белый флаг и помахал им, увидел бы его Иваизуми? Время подползает вперед, начинается час-пик, и я все чаще врезаюсь в людей, спешащих домой. Спешащих к тому месту, где их ждут. Горе и реальность. Огни светофоров искрятся в пространстве от капель. Яркие цвета сменяют друг друга, указывая, когда следует идти, а когда остановиться. Наверное, Иваизуми тоже был моим светофором. Тени расплываются в лужах на асфальте. Говорят, если куда-то падает тень, то рядом есть то, что проливает свет. Я вытаскиваю мобильник и мокрыми пальцами по искаженному от капель воды экрану ищу старые сообщения Иваизуми. "Не падай духом, Идиотокава". По-дурацки улыбаюсь, раздумывая, а не позвонить бы ему прямо сейчас. Не успеваю найти номер, как экран мигает новым входящим. Всего лишь оповещение из гороскопа, которые я забываю отключать (в которые я верю): "Положение, что вы сейчас занимаете, не определяет ваше несчастье". Я стою один на перекрестке в окружении сияющих светофоров. Сон возвращается. Матч-поинт и поражение - тоже. Глупые слезы. Одна пустота на двоих. На этот раз я припер целый пакет кирпичей. - Ива-чан, Кане-чан такая прелесть! - третий ряд складывается уже проще, - А еще у нее есть кошка, но, кажется, она ревнует меня к своей хозяйке. Хотя, разумеется, в итоге и она меня полюбила! - Вот почему у тебя лицо исполосовано. - Тебе, тюфяку, не понять проявлений любви, Ива-чан. - Больно надо, - Ива-чан только искоса поглядывает, - Куда собираешься поступать? Моя рука на мгновение останавливается, а затем вчетверо быстрее воздвигает кирпичную стену: - Думаю, я поеду в Америку. - Вот как. - Не волнуйся, Ива-чан! Я буду присылать тебе открытки! Я регулярно отправлял почтой поздравления на праздники. С каждым годом они становились все короче. Заметив это, я стал писать больше, но выходило бездушнее, а стена между нами росла слишком быстро. Из друзей детства мы стали просто знакомыми. Девять утра. Я пошел на подработку (два через два), на которой и доставал деньги, чтобы как-то справляться с арендой и личными нуждами. Для этого привел себя в порядок, а по окончанию рабочего дня подцепил симпатичную леди. Уж что, а мой талант в обаянии никуда не денется. Остановились в дешевом мотеле, много и не нужно. Наутро обменялись телефонами, и я снова шел на подработку. Я мог бы устроиться и на постоянной основе и имел бы хоть какие-то перспективы на повышение, но нет, нет! Моя цель другая. Ради нее я и здесь, в Штатах. Хотя спустя столько лет я терплю только неудачи в поисках своего места. Ночью я брожу среди темных, безлюдных улиц. Я часто представлял, как наткнусь на шайку бугаев с битами, и как в последний момент появится Иваизуми, такой низкий по сравнению со здешними бандитами, но не менее устрашающий. Он бы точно спас меня. И неважно, как бы оказался здесь, когда между нами не только мили, но и океан. Еще один день в полнейшей подавленности. Проснувшись утром, я не встаю с постели еще несколько часов. За окном дождь - неизменная панорама. Ощущение, что веки превратились в теплый пластилин. На зубах отчетливо чувствуется горечь. Губы скоро превратятся в красное месиво. Неприятно. Противно. Мне незачем вставать, не за кем идти, нет того, ради чего бы я хотел продолжить бороться. Нет того, кто бы рядом крикнул "Еще раз!". Я мучительно откидываю голову. Какие глупые слезы. Семь вечера. Гроза. Что делать, если мир надо мной смеется? - В ответ посмеяться над ним и с чувством: - Иди к черту!! Звонкий посыл теряется в раскатах грома, я топчусь босыми ногами на грязном бетоне балкона в промокшей одежде. - Так тебе и надо!! - кричу я надежде, покинувшей меня в тот день. Я отрываюсь на балконе до идиотского хрипа из горла, до онемевших от холода ног. Только теперь с грохотом захлопываю дверь, занося в комнату стекающие с меня литры грозовой воды, усталости и отчаяния. Постистеричный смех накатывает, раздирая глотку еще сильнее. А после - чувствую себя еще более опустошенным, чем прежде. Сон. Матч-поинт. Поражение. Они проносятся дежурными, слишком знакомыми картинками. Зато моя с Иваизуми пустота развивается. Теперь здесь приличное кирпичное строение выше моего роста, продолженное в четыре стены вокруг. Только окно в метр, чтобы еще видеть человека перед собой. - Ива-чан, Статуя Свободы гораздо больше, чем я думал! - расслабленно свешиваясь почти всем туловищем из этого окна, я с самодовольным видом поправляю на носу солнечные очки. - Конечно больше, Дуракава, - цокает Иваизуми, - Но ведь не такая большая, как Токийская башня? - Ха, разумеется, нет! Токийская раза в три выше! - беззаботно подбрасываю в руке кирпич, - Посмотри в моем блоге - кучу фотографий выложил. - Делать мне нечего, будто я стану тратить время, - хмыкает, отворачиваясь. - Эй, это грубо, Ива-чан! Я выпиваю забытую банку кофе, морщась от противного вкуса с утра. Хотя горечь на языке еще не так сильна, как горечь предстоящего дня. Решаю никуда не идти и никуда не иду. Плевать на счета, пустой желудок. Я вспоминаю один из последних наших разговоров с Иваизуми. Тогда была моя первая попытка опустить руки. Я, откровенно говоря, психовал и нес что-то дурное и жалобное, сейчас находя смысл размытым: - Мы все время выставлены под дождь... Иваизуми хотел возразить: - Но несмотря на это... Я бросил трубку, кусая губы. Он звонил еще раз, еще раз. А глупый я боялся, снова по-дурацки поверив, оказаться в дураках. Потому как напрасно зажигать мою бесполезную душу. Будущее, что я рисую, совершенно бесполезно. В тихой комнате раздаются лишь звуки дождя. Мечты; надежда; друг, с которым вместе смеемся; его улыбка – ничего этого нет. В начале всегда пустота. Сейчас в воображаемой пустоте меня мрачной вуалью покрывают тени. Я не воздвиг стену между собой и человеком, которому доверял больше, чем кому-либо, я отрезал себя от всего остального мира. Меня окружает сплошная белая кирпичная крепость, лишь маленький просвет напротив лица остается пустым. - Впрочем, - я вращаю в руках последний кирпич, почти устало поддеваю большими и указательными пальцами, безбожно медленно и предельно аккуратно вставляя его в нишу, погружаясь в полную темноту. Я отпускаю последний шанс. Все силы мгновенно покинули тело, колени мелко затряслись. Хочется осесть на пол, закрыть голову руками, крепко зажмуриться, может, простонать что-нибудь нецензурное сквозь зубы, понимая, что это конец, дно, точка невозврата. Но сейчас слишком страшно даже пошевелиться. Спустя несколько рваных вдохов я рассредоточенным взглядом блуждаю по ровным рядам белой мозаики. Внезапно замечаю, что последний кирпич на пару сантиметров не вошел в стену. С нервной улыбкой подталкиваю его пальцами, сравнивая со стеной. Однако... Он, что, выдвинулся еще больше? Кирпич, что я только что затолкал, теперь вышел наполовину. В недоумении двигаю его сильнее, но встречаю неожиданное сопротивление. Да что с ним такое?! В раздражении налегаю всем телом, чтобы запихнуть его, только давление с другой стороны гораздо устойчивей и напористей, так что треклятый кирпич почти пролетает через дыру и падает мне на ногу, врезаясь со вспышкой боли. - Что за?! Еще не до конца осознавший произошедшее, я хватаюсь за ногу и простанываю что-то нецензурное сквозь зубы, как и хотелось минуту ранее. Не успеваю оправиться от ноющей боли и злости, как в нишу по-хозяйски просовывается чья-то крепкая рука (и не надо даже думать чья она), хватает меня за воротник и уверенно тащит на себя. Ужаснувшийся встречей носом с кирпичной стеной, я зажмуриваюсь, но... Моя белая крепость рассыпается так же легко, как карточный домик. Два ночи. С резким вздохом я открываю глаза, сталкиваясь с отражающимся в окне ярким светом фар. Я не меняю позы, лежа в постели. Сердце все еще бешено стучит, заглушая нервную вибрацию телефона, которую я замечаю запоздало. Он, не переставая, дребезжит под подушкой, и я понятия не имею, кто бы мог звонить так поздно. Понятия не имею, пока не раздаются громкие гудки автомобиля и крики знакомого голоса, пробивающиеся сквозь шум ливня. *** "Он приехал за мной, чтобы лично отпинать", - единственное, что проносится в отказывающемся верить мозгу Ойкавы. Хотя не то чтобы он был способен на более разумные мысли, пока печатал сообщение с номером этажа и квартиры, потому как в своей способности держать туловище вертикально (не то что скакать навстречу) он тоже сомневался. Иваизуми не соизволил постучать, разуться или сделать еще что-то бесполезное, он врывается в квартирку ураганом, почти сметая Ойкаву, который все же вышел в коридор. Как только железная дверь со стуком и душераздирающим скрипом распахивается, Иваизуми почти спотыкается о еле стоящего, худого и изможденного парня. Поддаваясь порыву, что был с Хаджиме еще с проблемы с визой, нескольких часов перелета, до жути некомфортной дороги, аренды машины и до самого выхода под ледяной дождь, Иваизуми со все еще громко бьющемся сердцем и сбитым дыханием хватает парня за плечи, заставляя того попятиться и впечатывая в стену. Одежда и волосы брюнета совершенно промокли, что он похож на человека, только что принявшего участие в Айс Бакет Челлендж. Ойкава бы усмехнулся своим глупым мыслям, но он не может ни пошевелиться, ни сказать хоть слово. Он так и застыл, разглядывая своего друга детства, свою опору юношества. Того, кто являлся всем для него, и сейчас Тоору понял, что до сих пор является, как бы Ойкава не старался подавить свои чувства. Он стал выше, - думает шатен, хоть и наблюдал прошлогодние фото Иваизуми, но не все изменения отражаются на снимках, - И еще сильнее, - ощущает нехилую хватку пальцев. Они вперяются в друг друга взглядами, с застрявшими вопросами и восклицаниями в горле. По лицу (слишком родному, но одновременно незнакомому) Ойкава не может понять, какое на нем застыло выражение. Рассержен, в смятении, даст подзатыльник или фирменный удар лбом о лоб? В нос? Хаджиме удивлен, взволнован, рад (что одновременно очевидно и парадоксально) или все же в ярости? Ойкава может утверждать, что все сразу, потому что чувствует ровно все тоже самое. Где-то на задворках сознания гуляет обида, что столько лет намеренного побега прошли зря одной встречей. Оба замерли, погруженные в свои чувства. Прерывисто дышат, и Ойкава ясно чувствует как от Иваизуми пахнет озоном даже больше, чем на улице, что утопает в ливне. Свежо. Холодно. По-родному. Хаджиме долго вглядывается в лицо, убирает руку с плеча и аккуратно приподнимает челку Ойкавы, закрывающую лицо. - И впрямь Дуракава... - выдыхает, убеждаясь, что сейчас удерживает того самого придурка, пропавшего на несколько лет. Того самого, которого он поклялся защищать, даже если бы Ойкава отвернулся его. Даже если бы ушел, Иваизуми не прекратил бы любить его. А нынешние события это доказывают. Тоору мелко дрожит, пока наблюдает необъяснимое тепло в глазах напротив, непонятные эмоции, спрятанные в морщинках у носа и нахмуренных бровях, что-то трепетное в сжатых в полоску губах. От реальности происходящего у шатена не сходит озноб, прошивающий позвоночник, разгоняющий мурашки. Ойкава перехватывает чужую ладонь, сплетая их пальцы и опуская сцепленные руки, но более не выдерживает и беззащитно падает на грудь Иваизуми, утыкаясь носом ему в шею. Кожа под шершавыми губами Тоору ледяная и мокрая, слишком хороша на ощупь, приятная на языке. Ойкава громко, упоенно вдыхает у самого уха Хаджиме, пораженно узнавая другой знакомый запах. Табачный след, что въелся в его волосы и олимпийку в день последнего поражения. Запах горького миндаля, когда Ойкава и Иваизуми на двоих выкуривали одну сигарету, сидя на ступеньках спортзала. Парень захлебывается в ощущениях, подавляя порыв позорно всхлипнуть, лишь впивается губами сильнее. - Еще раз, - не слышно говорит Иваизуми, - Попробуем еще раз, - обнимает принадлежащего только ему. И Ойкава доверчиво вторит. Еще раз. *** Десять утра. Я просыпаюсь без желания взлетать от эйфории, но легкость ощущаю, словно тревожащий груз растворился. Еле добираюсь до ванны, где лампочка грозится перегореть в любой момент. Встречаясь со своим отражением в мутном зеркале с расколотыми углами, мне хочется зажмуриться и снова повалиться в кровать, тем более, что теперь она теплая от чужого тела. Но вернемся к моему лицу, а видок у него тот еще. Чего стоят грязные волосы, синяки под глазами и эта дурацкая убогая улыбка. Отвратительней всего выглядят губы, распухшая нижняя особенно - покрасневшая и кровоточащая, словно воспаленная. Я поворачиваю скрипящий кран, дожидаясь, когда ржавая вода с песком сменится на менее желтоватый оттенок. Странно, еще вчера мне казалось, что мое сердце, как минимум, выросло вдвое, но с каждой минутой еще больше осознаю, что орган не способен принять таких размеров. - Еще раз, еще раз.. - напеваю я, и с каждой секундой мой разум заполняет мысль, что Иваиз.. Ива-чан будет бормотать мне это всякий раз, как я буду раздавлен. Я умываюсь в прохладной воде, отдающей хлорамином, но я не против. Мне даже нравится. Сейчас все как надо, как должно быть. В месте, куда я, наконец, добрался, вовсе нет правильных или неверных [ответов]. Я буду вставать на ноги сколько угодно раз.