Катарсис

«Пойдем со мной, — говорит Джеймс, и почему-то совсем без акцента». Джону это кажется странным. Настолько странным, что он немного мнётся, но не настолько, чтобы не пойти за ним. Потому что когда-то он уже пошёл за ним — прямо в ад, безумие и чувство невозможного наслаждения. Джеймс один раз открыл ему глаза, показал ему истинные возможности, теперь делай что хочешь — хуже не будет. Джону двадцать шесть, и он немного заебался жить. Ну, как немного. Чуть не повесился в туалете — ну и чёрт с ним. Сейчас-то он жив. Благодаря Марчу, конечно же. Вообще-то, Лоу как-то жил вполне тихо и ни в чём себе не отказывал. Ну, как тихо. Проебал ребёнка на аттракционах, потом жена с мозга не слезала. Нет, ну он что, блять, виноват, что он исчез? Он вообще-то тоже переживал, локти сдирал, губы кусал, рыдал, а тут ещё какая-то стерва на мозги капает, мол это всё он. А потом так по-блядскому улыбается и «Я не виню тебя». Это звучит примерно так же, как «Дорогой, небо зелёное». Типа она как бы и делает вид, что такая хорошая, но он же не слепой — по глазам видит, что скоро придушит. Так вот, жил, смотрел на изуродованные трупы и почти свыкся. Но у Лоу в принципе ничего спокойного не бывает. Стоило один раз напиться, как ты уже ошиваешься в компании ебанутой наркоманки и не менее ебанутого серийного убийцы. Одно радовало — они хотя бы не скрывали своей ненормальности, в отличие от другого окружения Джона. Уже хорошо. В принципе, общение с на голову двинутыми людьми в какой-то мере даже шло ему на пользу. Если не вспомнить про то, что Салли была помешана на его члене, а двинутый Марч на нём в целом. Джону нравится такое внимание к себе и собственное великолепие в глазах Салли и Марча. Хоть кто-то его признал и не ебёт мозги. Марч всегда и всё просчитывает на пять тысяч шагов вперёд и на десять тысяч возможных вариаций вправо. Это Джон понимает только тогда, когда бегает убивать в угоду Марча. Тогда, когда великолепие в глазах Джеймса вшилось Лоу в зрачки. Ну и чхать. Мозги по-прежнему никто не ебёт, а живёт он вполне счастливо. — Сколько тебе лет? — Джон матерится и пытается отмыть кровь со своих рук, в итоге капли красного тёмного остаются на чистой раковине. — О, мой возраст - это несравнимый опыт и мудрость, — он вздёргивает подбородок и усмехается. Марчу двести с чем-то, на вид — тридцать. Марчу двести, и он откровенно хочет сдохнуть, потому что, ну, господи, как же его заебал этот отель, пришибленная на голову Графиня и ещё целый набор шизофреников. Но сдохнуть не может. Потому что он призрак, а значит, вечно застрянет в восьмидесятых. — Несравнимый опыт в убийствах? — Джон криво усмехается и пачкает кровью белое полотенце. — И в жизни, — кивает сам себе Джеймс. Например, он понял, что смерть — это крутая вещь и непозволительная роскошь. А ещё, что люди могут раздражать ещё больше тем фактом, что они умереть могут, когда им захочется. Марч — нет. Паршивый повод для зависти, но он есть. — Как тебе в двадцать первом веке? Ну, что у вас тут нового? — Джеймс садится и складывает руки в замок. — Тупая мораль, идиотские законы, ебущая мозг жена. — Неужели ничего не изменилось? — он неверующе хмурится. Потому что в его живые года всё было точно так же. Ну, кроме ебущей жены мозги. Графиня этим вообще не особо заморачивалась. — И не изменится ещё века три. — Прискорбно. — Это тебе так кажется. Люди любят, когда ничего не меняется. Люди любят уют. Есть такие двинутые, как мы с тобой. Они избивают мораль, потому что уюта не хотят. Хотят анархию и Рок-Н-ролл, — Лоу усмехается и опирается спиной об стену. — Я никогда не желал анархии. Может быть, я и убивал, но этикета и чистоты придерживался всегда! А с анархией что? Как свиньи всё испачкают. Джеймс притворно морщится и прикрывает глаза. Джон выдыхает и смотрит в упор. — А чего ты желал? — голос у Лоу прокуренный и низкий. — Всю жизнь думал, когда же меня полюбит Графиня. Наверное, её и желал. — Нет, ты не понял. Чего сейчас желаешь? — Умереть и хороший алкоголь, — он равнодушно пожимает плечами. — А ты? — вопрос почти из вежливости. Потому что этикета придерживается всегда. — Чтобы жена с мозга слезла. Или чтобы просто любила. Какой парадокс. Джон и Джеймс — хладнокровные убийцы, желали или желают любви. Какое извращение. Какой парадокс. Джон и Джеймс — никогда не были любимы. Почти правило. Джеймс приходит на следующий день с ящиком крутого алкоголя, ставит перед Марчем и усмехается. Марч думает, что воспитал неплохого пса. Джон думает, что из него неплохой приспешник. В чём-то их мысли сходятся. Они пьют вместе, говорят о своём привычном и совпадают на: «Боже, как меня всё заебало». Джеймс не теряет своего акцента даже после двух бутылок и почти душевного разговора. Джон не теряет своего тяжелого взгляда даже после: «Джон, ты, вообще-то, можешь больше, чем я». Второй смысл он искать не хочет. Он довольствуется первым. Джон носит в сумке два пистолета, три ножа и что-то там ещё. Джон носит с собой фотографию жены. Джон поджигает фотографию и пепел осыпает на дно стакана с дорогим виски. — Не мешай дерьмо с хорошим алкоголем, — пьяно хмыкает Джеймс. — Моя жена не дерьмо. — Я про пепел. Но каждый думает о том, о чём ему больше хочется. Джон от досады поджимает губы и хочет немного выть. Или драться. Потому что он ещё немного любит её. А любить не хочется. Пепел горчит на языке сожженными мыслями и разодранными ранами. Старые раны снова начинают гнить, чесаться и разрываться. — Мужики тебе когда-нибудь нравились? — почти рычит со злобы и беспомощности Джон, допивая третью бутылку. — Немного ты, немного я, — откровенно признаётся Марч и криво усмехается, туша сигарету об стакан. — Я не хочу жалеть об этом дерьме, но и рыдать сейчас тоже не особо хочу. — Не жалей, я тебя что, чем-то обязываю? «Суууука» — рычит про себя Джон, когда зачем-то целует чужие губы. Мужские от женских отличаются многим. Это ему даже чем-то нравится. Джон пьян. Как же он до безобразия пьян. Блядский пиздец — вот то, что происходит сейчас между ними. Разрядами, нитями, жаром, потом. Как же это, блять, странно — ощущать рядом не гладкое и мягкое женское тело, а жёсткие мускулы и грубость кожи. Как же это всё по-блядскому неправильно. Эта субмарина под названием «неправильно» затягивает на дно сильнее, и Джон хватается за чужие волосы, рычит и кусает. Джон тонет в разврате, как какой-нибудь Титаник около того айсберга. Джон царапается, бьется и разрывается. Джону хорошо с мужчиной. Н е п р а в и л ь н о. Но чёртовски хорошо. Жарко, мокро, липко — всё просто. Потому что секс — это простота. Потому что неправильно. Но круто. Круто до потери головы и бешенного пульса. Кровь притоком каких-то атомов взрывается под кожей, горит и сжигает. Джон хрипит и понимает, что «вау, что за дерьмо, мать вашу?». Джон ударяется головой об спинку кровати, съерзывает простынь и думает, что «упс, такого страстного секса даже с женой не было». Ну и к чёрту. Потому что круто до взрывов и реального грудного рычания. — Дерьмо, — умозаключает всё ещё пьяный Джон на смятой кровати. — Крутое дерьмо, — хмыкает Марч и опять закуривает, подаёт вторую сигару Лоу и смотрит в потолок. — Курение в кровати приводит к пожарам, — зачем-то цитирует Джон, когда втягивает в себя никотин. — Секс с мужиками приводит к смене ориентации. На тебя ещё можно некрофилию сдвинуть. — Звучит круто, — равнодушно хмыкает мужчина и прикрывает глаза. Мозги никто не ебёт, раны залились непониманием, Марч признает факт того, что он ебанутый. Идиллия. И это ему даже нравится. Он ухмыляется и докуривает сигарету. Джон знает, что это неправильно, и это ему даже чем-то нравится. Потому что он тоже немного псих. Ладно. Не немного. Это ему тоже нравится. Он тушит сигарету, переворачивается на бок и пытается заснуть. Он не уверен, что завтра он не будет жалеть и не захочет повторить, но пока он уверен в том, что ему хорошо. — Мне уйти? — спрашивает Марч. — Делай что хочешь. Только сигарету затуши. Марч кивает, думает, что создал нечто действительно крутое, выключает свет и откидывается головой на подушку, закрывая глаза. На этот раз его старания — самое прекрасное откровение. На этот раз, его создание — то, чем он может гордиться. «Иди со мной, я покажу тебе правду. Я покажу, чего ты хочешь».