Сказка о хоббите и драконе

Две идеально отполированные золотые пластины: вот что такое драконьи глаза. Бильбо некуда деться — дракон видит его, дракон держит его взгляд и душу. Бильбо и хотел бы зажмуриться, да не может. Гигантская морда приближается к нему, ноздри-тоннели трепещут. Бильбо протягивает руку, гладит теплый сухой нос, весь в мелких чешуйках, какие бывают у карасиков. Гномы учили хоббита приручать лошадей, кладя руку им на морду. Бильбо пытается приручить дракона, одной руки здесь мало, он прижимается всем телом к теплой перемычке между ноздрями — вот какой он маленький, вот какой дракон большой. Справа, слева его обтекает горячее дымное дыхание. А он стоит между, прижимаясь к теплым чешуйкам. — Бильбо Бэггинс, — говорит дракон у него в голове. Бильбо кажется, он слышит эхо. — Ты мой.

***

Дракон словно притягивает золото. Монеты льнут к чешуйкам, громоздятся курганом. Бильбо сидит, поджав ноги. За пределами гигантского чешуйчатого тела — золотое море без дна. В толще жидкого драгоценного металла плавают мертвецы. Золото густое, непрозрачное. От тел давным-давно остались лишь остовы. Руки их — тонкие веточки, доспехи, соскользнув с отощавших костей, погружаются на глубину. Золото выедает их, словно ржавчина. Скелеты плывут, беспомощно болтая костями, золото поедает и их. В глазницах сверкают алмазы, рубины, только так безутешные мертвые души и могут найти своих товарищей — по сиянию вечно неспящих глаз. В одичавших костях золото душит вечный немертвый стон.

***

Только проснувшись, Бильбо понимает, что спал.

***

— Расскажи мне что-нибудь, — просит дракон. Кажется, он пока не собирается есть своего хоббита. Бильбо лень сопротивляться. Он мучительно вспоминает легенды и слухи. — Нет, — говорит дракон, печально вздохнув. Изо рта его вылетают искры, щелкая, рассыпаются по монетам. Зрелище сродни праздничному фейерверку. Если поглядеть сверху, может, получилась бы картинка? Словно смотреть на облака, пытаясь увидеть какую-нибудь фигуру. Бильбо тоскует по солнцу. — Расскажи сказку, — Смауг прикрывает глаза. Сказок Бильбо знает еще меньше, чем загадок. Медленно вспоминая, он начинает с трудом говорить.

***

— … Ровно четыре дюжины замечательных платков с именной вышивкой, прошу заметить! — Бильбо раскачивается на носках, заложив пальцы в карманы. На лице его — гордая улыбка. — И керамика из Западного Предела! — А золото, золото было? — дракон внимательно слушает. Вряд ли кому другому было бы интересно перечисление приданого матушки Бильбо, но дракон знает свои сокровища наперечет, и может оценить аккуратность и умение подсчитывать. — На свадьбу матушке подарили чудесный фарфоровый сервиз, — вспоминает Бильбо. — Замечательные чашечки. Снаружи — просто белый фарфор, а внутри — золотые рыбки. Стоило налить чай, и казалось, они начинали плавать.

***

У Бильбо день рождения. Хоббиты пьют, веселятся. Во тьме пахнет элем и мясом, жареным на углях. Бильбо нюхает ветер и тихонько улыбается, покуривая трубку. Ночь прорежена светом фонарей, они гаснут один за другим — время фейерверков. В небе расцветают одуванчики, один пышней другого, летают бабочки и светлячки. Слышно, как пшикают огненные цветы. Бильбо глядит в запрокинутые очарованные лица. На ветру звучно хлопают палатки. Очередной невероятный фейерверк разгорается алым пламенем. — Дракооооон! — протяжно кричит Торин, ветер разбавляет запах гари. Бильбо видит длинное тело, рождающееся из огня. Яркая гневная волна раскидывает торжествующие крылья, несется к нему — Бильбо зажмуривается. Рядом с ним тишина, теплое дыхание шевелит кудри на виске. — Бильбо, — дракон нежным раскатистым шепотом вторгается в дрему, — расскажи что-нибудь еще.

***

Морда дракона не создана для разговоров: длинные хищные челюсти, острые клыки, заходящие один за другой. Он отчаянно шепелявит, глотает звуки. Непослушная пасть не желает растягиваться в улыбку, и нет губ, способных свернуться трубочкой. Его речь — это бой. Слова вываливаются из пасти покалеченные, все в разорванных звуках, потеряв по пути своих незадачливых соседей. Хоббит млеет, глядя на драконью смущенную морду. — Бильбо Бэггинссс, — старательно выпевает дракон, пробуждая раскатистое ясное эхо. Бильбо словно целиком сжимает крепкая, нежная хватка. По спине ползут мурашки. Дракон щурит неожиданно теплые глаза, осторожно тычет хоббита мордой в бок.

***

Жил-был на свете горшок. Хороший, глиняный. В нем варили каши и тушили мясо. Горшок гордился своей полезностью. Это вам не фарфоровая чашечка — только взял за ушко, а оно крак! — и отломилось. Когда нерадивая хозяйка уронила страдальца, нечаянно отбив у него одну ручку, мерзкие фарфоровые красотки глумились над ним, издевательски постукивая в буфете. Хозяйка была хоть и нерадивая, но все же хозяйка. В горшок насыпали грязную, мокрую землю, посадили какие-то мелкие зернышки. «Ах! — думал униженный горшок. — Я болен, я смертельно болен!» Зернышки в нем постепенно набухали, пускали белесые ветвящиеся корни. Дом засыпал. Луна облизывала ровный глазурованный бок. Горшочек, затаившись, слушал, как медленно зарождается в нем жизнь. Она ворочалась, подпитываемая водой и солнцем, пока однажды не проросла стремительным юным побегом. Горшочек слушал нежный зеленый шепот своей единственной любви…

***

— А что дальше? — жадно спрашивает дракон. — А дальше рассаду посадили в огороде, а горшок выкинули за ненадобностью, — со вздохом отвечает Бильбо. — Так всегда и бывает с рассадой или любовью. — Я понял, любовь — это болезнь, — с тоской говорит дракон. Бильбо смеется.

***

— Мы думали, ты погиб, — тревожно говорит Торин. Глаза его — два ярких пятна в темноте. Радужка совершенно прозрачная, будто текучий ручей. Запали щеки. Бильбо думает, что если бы в тоннелях светило солнце, лучи просвечивали бы Торина насквозь, проявляя темные ветви ребер под истончившейся кожей. В голове у хоббита блаженная тишина, драконья хватка ослабла. В руках у него — кубок. Гномы смотрят на своего взломщика с восхищением. Он наконец догнал свое предназначение — сделался вором. Бильбо торопится уйти.

***

Однажды под цветущей грушей девушка встретилась со Смертью. Та не спешила, ждала, уперев косу в землю. А девушка была влюблена. Она молила Смерть об отсрочке, желая попрощаться с любимым. Смерть разрешила, ведь торопиться ей было некуда, как девушке — некуда деться. Но дева была юна, в крови ее пела весна. Получив согласие, она заплакала от счастья, в тот момент для нее не было никого на белом свете ближе Смерти. Девушка, светясь радостью, целовала Смерть в череп, в белые гладкие скулы, в костистый, полный обнаженных зубов рот. Смерть, затосковав, смутившись, оттолкнула ее: — Иди уже. Сладкие слезы готовы были прорасти волосами, нежной кожей. Костлявая рука выглядела такой жалкой на округлом девичьем плече… — Я буду ждать тебя, — обещала Смерть. Девушка, светясь, убежала к любимому. Она была молода и слишком наивна и потому рассказала, что целовалась со Смертью. Любимый прогнал ее с отвращением. Смерть сидела под грушей, уперев косу в землю. По гладкому древку, снизу, осторожно полз зеленый усик. Смерть волновалась, оглаживала свое оружие. Где-то в ее памяти, равнодушной, стылой, смутным воспоминанием бродила тревожная изначальная песня. Смерть, замирая, ждала девушку. Та пришла, улеглась, свернувшись. Положила голову Смерти на колени. Костлявые пальцы помедлили и начали разбирать спутавшиеся локоны. Одуряюще пахли грушевые цветы, обцелованные спелым закатным ветром. Побег на косе увял, сморщился, да и осыпался трухой. Смерть ничего не могла сделать для девушки — ведь нельзя же забрать жизнь у той, что уже умерла. Девушка, обласканная Смертью, так и заснула навечно под тем грушевым деревом. Превратилась то ли в камень, то ли стала землею… С тех пор Смерть не жалует людей. Хоббиты живут приблизительно столько же, но умирают легко, покойно. Души их вылетают белыми облачками в форточки, рассеиваются дымком над ячменными полями… Людей же Смерть напоследок старательно мучает.

***

— У людишек в амбарах заводятся мышки, — с веселой злостью тянет дракон, — а у меня в пещере, значит, завелись подгорные гномишки… — Кто еще у кого завелся, — задыхаясь, отвечает Бильбо. Драконий взгляд затягивает, Бильбо кажется, он там — под линзой радужки, в золотом клубящемся водовороте, готовом утечь в пробоину зрачка, увлекая за собой незадачливого полурослика. — Что за любовь такая к сокровищам? — Бильбо дурно, он запутался. Ему начинает казаться, что власть дракона над ним не столь уж и велика. — Болезненная, вот какая, — рявкает дракон, в последний момент задирая искрящую голову к потолку — огненная волна проходит по его горлу, высвечивая гортань, горячий вихрь летит в бесконечную пустоту над макушкой у Бильбо, вспыхивает жаркой грозой. Обжигающие яркие волны клубятся в вышине, золото нестерпимо, восторженно сияет, словно сокровища — какое-то таинственное опасное существо, поймавшее дракона в плен, восхищенное, жестокое. Лежит теперь, распластавшись распухшим драгоценным брюхом, и следит за невольным пленником миллионами глаз-монеток. Дракону никуда не деться — он весь с ног до головы в золоте. Жертва чудовищной алмазной оспы — драгоценности вросли в шкуру. Отколупнешь камешек — под ним окажется язва. Бильбо глядит на дракона, оглушенный, раздавленный, пойманный между огненным небом и золотыми драгоценными зыбями. — Чем же это лечится? — беспомощно спрашивает хоббит. — А чем обычно лечится любовь? — ворчливо спрашивает дракон, устало сворачиваясь в клубок. — Ненавистью? — спрашивает Бильбо, — равнодушием? Тоской? Надеждой? Дракон ползет к нему на брюхе, из-под лап, звеня, скатываются монеты, кубки, украшения, спутавшиеся в колючие неаккуратные клубки. Смауг оборачивается вокруг хоббита — жесткий, но теплый. Кладет тяжелую морду Бильбо за спину, смотрит по-птичьи — поворачивая к хоббиту голову то одним боком, то другим. — Бильбо, — просит дракон глухим, домашним голосом, — расскажи сказку…

***

— Бабочки, — говорит Бильбо. — Бочки что? — переспрашивает дракон. — Да нет же! — Бильбо смеется. Сказки у него давным-давно закончились. Он теперь просто рассказывает, что в голову придет — о гадких повадках троллей и Саквилль-Бэггинсов, способах устройства нор (это такие маленькие пещерки — надо же, значит драконы с хоббитами похожи? — выходит, что так), праздниках и фейерверках… о бабочках. — У них красивые разноцветные крылышки, они яркие, маленькие… — Как ты? — спрашивает дракон и вдруг отводит взгляд, словно смутившись. — Уж чего-чего, а ярких крылышек у меня никогда не водилось, — натянуто улыбается покрасневший Бильбо. А потом опять смеется. Уж если он для дракона… букашка, то бабочки — и подавно размером, что для человека — фруктовые мушки. Бильбо пьет под внимательным взглядом дракона — воды осталось совсем мало, еда давным-давно закончилась.

***

Бильбо снится чудесный сон — солнце гладит его по прикрытым векам. Вокруг — поле сладкой травы, медвяные запахи и сонный полдень душного летнего дня. За спиной у Бильбо — дышащий драконий бок. В носу свербит от приторных цветочных ароматов. Хоббит чихает — с поля взвивается, дрожа разноцветными крылышками, облако из бабочек. Бильбо, крепко зажмурившись, чихает снова — ничего не может поделать — на этот раз от пыльцы. Когда он открывает глаза — с ним снова мрак пещеры. Дракон все так же размеренно дышит у него за спиной. Бильбо неловко поворачивается и вдруг видит, как монетка на драконьем боку внезапно отращивает стремительные золотые крылышки. Они противно жужжат, монетка взмывает в воздух, а за ней еще одна, и еще… У бриллиантов прозрачные медленные перышки, у монеток — быстрые крылья-палочки, взбивающие воздух. Драгоценный драконов жилет плывет к потолку, распадаясь на мелкие пронырливые части. Бильбо завороженно смотрит на проседающий металлический доспех. Из прорех вырывается пламя, растревожено гудит. Наконец, полностью освободившись, взвивается с ревом к потолку. Кружит, ищет выход — крылатые золотые плавятся с противным свистом, с шипением падают вниз тяжелыми каплями. Драгоценный убийственный дождь. Выхода нет. Огонь светлеет, уменьшается. Все медленнее летает, все глуше светит, слабеет и начинает падать. Бильбо в подставленные ладони опускается маленькая тусклая искорка. — Бильбо Бэггинс, — тоненьким сломанным голоском зовет огонек. У Бильбо слишком холодные руки, слишком влажное дыхание, искорка тает, мигает… Отчаявшись, Бильбо глотает ее.

***

Родители Бильбо очень любили друг друга. Другое дело, что выражать свои чувства понятным для другого способом у них не получалось категорически. Они были два несчастных существа, запертых по разные стороны зеркала — видели друг друга, звали, писали на стекле послания. Но ни один из них не умел читать зеркальные буквы. Папа в доказательство своей любви обустраивал Нору. Соседи злословили, подсчитывая процент денег, взятых из наследства невесты. Маму же звала дорога. Иногда весной, сидя у окна с рукоделием, она вдруг роняла руки на колени и глядела-глядела в окно. Лицо ее становилось прозрачным и неживым. Папа как чуял — приходил, садился на скамеечку у ее ног, раскуривал трубку. Мама грустно улыбалась и возвращалась к своей бесконечной вышивке — цветы, румяные дети, пожелания счастья. Когда она уходила в гости к родственникам, папа засветло выходил ее встречать — с фонарем и беспокойством в движениях. Он боялся, что однажды она просто бездумно завернет за поворот и исчезнет, словно туманная дымка под солнцем. Не было для отца слова страшнее, чем «приключение». Если папа говорил «приключилось», значит произошло что-то действительно плохое. Как ни странно, он ушел первым. Мама потом долго болела. Бильбо помнил ее усталое лицо под кружевным чепчиком. Однажды она сказала сыну: — Запомни, приключение — от слова «ключ». Понимаешь, Бильбо? Отец всю жизнь держался за сына, воспитывал его как Беггинса, а не Тука. Бильбо ничего не понял.

***

На золоте горкой лежат красные яблоки. Бильбо сначала не обращает на них внимания — мало ли какая причуда может прийти в голову гному? Например, сложить на кухне пирамидку из золотых яблок, покрытых яркой эмалью. А потом он чувствует запах — осени, сидра… Мякоть у плодов сладкая, без малейшей кислинки, кожица от хранения успела сморщиться. Бильбо ест так, что трещит за ушами. Дракон, смеясь глазами, подвигает золотую вазу — огромную, пузатую, чем-то похожую на Бомбура. В ней свежая вода. — А как же ты? — спрашивает Бильбо после третьего яблока. Он съедает их целиком — вместе с горькими семечками и сердцевинкой. Дракон пренебрежительно фыркает. В глазах его довольство. — Я уже поел. Бильбо перестает хрустеть яблоком, настороженно замирает. — Я не обжора, — ворчливо поясняет дракон. — Во мне больше места для огня, чем для еды. Будь верно обратное, мне бы не выжить. Чего ты думаешь, горожане не сбежали от греха подальше, а все живут, хоть и с опаской? Горожане-то, может, и живут, а вот гномы… Бильбо откладывает недоеденное яблоко. Дракон смотрит на него, нервничает — в пасти ходит горячий язык цвета спелых яблок. Хоббит не знает, что спросить и как спросить. Дракон дергает хвостом, помахивает им из стороны в сторону. Что общего у ослика и дракона? У одного на хвосте — кисточка, у другого — наросты, похожие на отвердевшие перья. Прикрыв глаза, Бильбо представляет, как какой-нибудь бравый лучник будет пытаться найти применение этим перьям — пристроить их к стрелам, или просто ходить и хвастаться… Бильбо берет недоеденное яблоко и пододвигается к хищной морде.

***

Бильбо дремлет, сидя у огня. В Норе тепло, уютно. На коленях у него книга, раскрытая на рисунке — красочном и слишком мелочно-старательном, чтобы казаться живым. Сплошные детальки-завитушечки. На спине у дракона, обвившегося вокруг кресла, можно разглядеть каждую чешуйку, как и курчавую шерсть на ногах у хоббита, с улыбкой ласкающего хищную морду. Бильбо моргает — рисунок оживает у него на глазах. Движется рука, дракон щурится довольно, хоббит наклоняется к нему… Бильбо вдруг узнает в полурослике себя. Вот и его кресло, и даже трубка на нарисованном камине — его собственная. — Не отыскать её корней, Верхушка выше тополей. Всё круче вверх она идёт- А не растёт, — поет Бильбо на ухо тощий вредный голосок. Пол под ногами у хоббита вздрагивает, стены, паркет, все вдруг трещит и начинает раздвигаться, неумолимо разъезжаясь. Потолок разом улетает куда-то вверх, камин вдруг оказывается чуть ли не в противоположном конце Норы. Да и сама Нора, если судить по размерам, уже и не нора вовсе. Бильбо сидит, вцепившись в кресло, и, хотя знает, что это сон, почему-то ужасно боится отпустить подлокотники. Но все как-то разом прекращается. Бильбо осторожно осматривается, переводя дух. Теперь у него огромная гостиная, поменьше, конечно, чем сокровищница в Одинокой Горе, но, как кажется хоббиту, ненамного…. Не хватает лишь дракона.

***

— … А потом он взял и снес дубиной орочью голову. Она улетела и упала в кроличью нору. Так появился гольф. Бильбо кидает монетку в кучу золота, как плоский камешек в озеро, надеясь, что она отскочит и проплюхает по золотистой глади несколько раз. Золотой просто падает в кучу, раздраженно звеня. — Гольф? — спрашивает дракон. — Это как? — Да ладно, — недоверчиво тянет Бильбо. — Скажи еще, что ты крикета не знаешь.

***

В горе гул и грохот. Гномы стоят, распластавшись по стенам туннеля — в прошлый раз по ним прокатился огонь. Теперь все вокруг — гарь и копоть. Настороженные глаза Кили влажно блестят, словно у загнанной лисицы. Гномам невдомек, что это их взломщик учит дракона играть в крикет.

***

— У вас же волшебное кольцо, — говорит Фили. Костер освещает его вежливую, добрую улыбку и хищный, совершенно волчий какой-то взгляд. — Вы сможете победить дракона, — гном наклоняется, стремительно темнеющие пряди стекают по плечам, седина кажется рыжей в свете огня. — Достаточно использовать преимущество, — Торин гладит перстень. — Это же такой козырь, — волосы истончаются, седеют — и вот уже Гэндальф поправляет шляпу. Из трубки у него во рту плывет густой дым, черты лица затуманиваются, начинают меняться. — Кольцо. Наденьте его, — просит незнакомый седовласый человек. Он высокий, красивый, но кажется усталым. Глаза его — замороженные вишни в кипящей смоле. — Давайте, — торопит он хоббита. Бильбо улыбается гадкой драконьей усмешкой, надевая человеку на палец кольцо. Белое длинное лицо на глазах костенеет, взгляд полыхает. Человек кричит — тьма поедает его. Бильбо просыпается потный, дрожащий и испуганный.

***

Бильбо не рассказывает больше историй. Он ужасно устал. Его так и тянет поспать. Все вокруг — роскошное опостылевшее золото. Даже дракон. Смауг волнуется, тормошит хоббита. Бильбо зевает, прислонившись к боку в драгоценных алмазных оспинах. Золотые зазубрины расцарапывают ему щеки, цепляются за кудри, не хотят отпускать, словно хоббит — очередная монетка, обреченная врасти в дракона. Кольцо в кармане — успокаивающая теплая тяжесть. Бильбо задремывает, держа его в кулаке.

***

В спальне сумрак и трещание поленьев в камине. За окнами — непроглядная темнота. Стекла будто закрасили черной краской. Бильбо, прикрыв глаза, нежится под одеялом, приманивая сон. Под рукой у него — гладкое покрывало, вышитое матушкой. Хоббит ведет ладонью по нежным выпуклым швам, не помня наизусть рисунок. Шелк под его пальцами вздрагивает, теплеет и начинает течь. На потолке вспыхивают золотые отсветы. Хоббит глядит на них, бездумно любуясь — искорки-чешуйки складываются в драконью тень. Она плывет, извивается, крутится. Бильбо улыбается. Его веки тяжелеют. Где-то рядом отзвуки утешающего звенящего сна. Бильбо спит и снится ему, что он засыпает. Горячий мокрый язык тревожно облизывает его пальцы. — Бильбо, — шипит вышитый дракон в ладонь хоббиту, — проснись! Проснись, Бильбо!

***

Бильбо непонимающе хлопает глазами. Онемевшее тело тянет его обратно, в тишину и покой. Дракон тычется в него мордой, осторожно, но отчаянно. Шепчет: — Бильбо? Бильбо неуклюже встает и начинает ходить вдоль золотого бока. Его пошатывает, ноги совершенно ватные. В голове тяжесть, в теле тяжесть, он засыпает на ходу. Просыпается, почти уткнувшись носом в золотую россыпь. Смауг осторожно держит его в подставленной лапе. — Бильбо, — говорит дракон. — Спасибо. Вся тяжесть вдруг уходит из хоббита. Он недоверчиво моргает — в нем усталая слабая легкость, как после опасной болезни. Он снова сам себе хозяин. Раздается жалобный тихий хруст — Бильбо видит, как из-под лапы у дракона скатывается горсть золотых монеток, со звоном падает вниз. На освободившемся пятачке — просто чешуйки, куда толще чем на носу. Никаких ран. Бильбо осторожно слезает с драконьей лапы. Подходит, гладит чистое оголенное местечко, спрашивает: — Ты излечился? Дракон согласно смеживает веки. — Что же помогло? — Страх? — помолчав, предлагает дракон. Насмешливо щурится. — Ты мне врешь, — Бильбо осуждающе тыкает пальцем в чешуйку. — Драконы никогда не врут! — напыщенно говорит Смауг. И добавляет, — просто иногда не договаривают. Бильбо на самом деле почти все равно. Он все гладит и гладит костяные полупрозрачные наросты и не может остановиться. Дракон обвивает его длинным гибким хвостом, подставляет морду под ласковую руку. Бильбо вспоминает рисунок в книге из своего сна. — Я все верну гномам, — говорит Смауг. — Вон, поищи в той горке. Бильбо послушно раскапывает звонкое золото, холодные металлические ручейки омывают его локти. Под тяжелой драгоценной грудой — яркое яблоко невиданного драгоценного камня. — Это Аркенстон, — глухо поясняет Смауг. — Сердце горы. Отнеси его королю в подтверждение моей доброй воли. Хотя, конечно, я понимаю, что гномы не захотят отпустить меня просто так. Бильбо сжимает в руках холодные острые грани. Гномы обещали ему четырнадцатую часть сокровищ. Он собирается попросить взамен Смауга. — Хочу в последний раз полетать над озером, — признается дракон. — Я передам, что ты все вернешь, — рассеянно говорит хоббит, погруженный в свои мысли. Драконья пасть вдруг оказывается прямо перед ним, поворачивается — Бильбо видит лукавый яркий глаз, длинный зрачок жадно расширяется. — Почти все, — шепчет дракон, обдавая полурослика горячим дыханием, — все, кроме тебя.

***

Бильбо, пошатываясь, бредет по галерее. Когда он шел к дракону, захватил с собой рюкзачок. Теперь в нем, вместо фляжки с водой и скудного пайка — Аркенстон, замотанный в тряпицы — последнее и, наверное, самое сладкое яблоко. Хоббиту кажется, что каждый его шаг — последний, он не выдержит и заснет на месте, привалившись спиной к каменной стене. Галерея внешняя — в скале то тут, то там пробиты узкие бойницы. Они для Бильбо как вехи на пути: он ползет от одной до другой, со слепым, усталым упорством. Хватается за стены. Чтобы не уснуть, начинает разговаривать сам с собой. — Так долго не был в Шире… Теперь все наладится… Золото постепенно отвалится… Освободятся еще чешуйки… Не только на груди… На подоконнике бойницы сидит черный дрозд, наклонив голову. Смотрит глупым круглым глазом. Бильбо смаргивает — и вот уже никого нет, в проеме лишь выцветшее зимнее небо. Бильбо еле добирается до гномов. Видит смутные лица, все вокруг шуршит и едет, он соскальзывает наконец в долгожданное забытье, так и не добравшись до своего спального места и уже не чувствует, как его бережно подхватывают на руки.

***

Бильбо покачивается в большущей лодке, сладко пахнущей деревом. Над ним небо, и под ним — оно же, только холоднее, гуще. В прозрачной тягучей воде плавают облака, как сладкие стеклянистые ягоды в правильно сваренном сиропе. Бильбо никогда не видел такого — ровная соленая гладь кажется бесконечной. Он задумчиво облизывает пальцы, только что вытащенные из воды. Под его лодкой, меж отраженных тусклых облаков, плывет, извиваясь, дракон. Солнце, проникая в волны, густеет, зеленеет. Драгоценные камушки вспыхивают в его свете случайными искорками. Бильбо опускает руку в воду, ведет ее, обозначая прикосновение к хищному хребту. Дракон, будто почувствовав ласку, поднимает морду, щурит глаза. Бильбо чудится нежная усмешка. Смауг медленно всплывает, с трудом преодолевая холодное сопротивление воды. Волны бурлят, лодку крутит. Бильбо улыбается. Дракону остается совсем чуть-чуть до поверхности.

***

— Долго же вы спали, господин взломщик, — говорит Балин в густую бороду. Он отощал, как и все они. На Бильбо вот тоже болтается жилетка. Хоббит улыбается. Он отдохнул, в теле свежесть, в голове — счастье. — А где Торин? — спрашивает полурослик. — Мне нужно поговорить с ним. — Бильбо! Бильбо! — из темноты выскакивает радостный Кили, глаза его горят, кидается к хоббиту. — Дядя там! Кивок головой лишь очень условно определяет направление. — Бильбо! — Кили торопится, глотает слова. — Дракона убили!

***

Гномы суетятся, бегают. Сокровищница в их полном распоряжении. Двалин окопался среди мифрильных кольчуг, у Оина на каждом пальце стопка перстней, даже Балин ходит, будто пьяный. Торин ищет Аркенстон. Бильбо сидит напротив бойницы, уставившись взглядом в прозрачное небо, на губах его соль. В изголовье, под рюкзаком — драгоценное алмазное яблоко. Холодное и сияющее, как драконий взгляд. Для гномов алмаз бесценен — Бильбо выменял бы его на Смауга, если б мог. Он не может. С ним приключилась судьба. Бильбо обнимает коленки. Не будет разговоров в темноте, теплого бока под спиной… Ничего не будет. Что ж. Туда хоббит дошел, теперь пора бы и обратно. Бильбо прикрывает глаза. Ему кажется, будто Аркенстон следит за ним, проникая недобрым взглядом сквозь все намотанные тряпки — безжалостный глаз Горы, а вовсе не ее сердце. Какое может быть сердце у камня? Такое же, как любовь к золоту — больное. Или вовсе не существующее. В Бильбо потихоньку зреет решение.

***

Эпилог. Эти двое снова ссорятся. Бильбо вздыхает, раздвигая кусты. — Ну да! — ворчит Гэндальф. — Что за замечательная идея превратить озеро в кипящий рыбный суп с добавкой из орков, сваренных в собственных доспехах! — Ну я по крайней мере метко целился! — оправдывается дракон. — Что, было бы лучше, если б я полил их расплавленным золотом? А потом гномы, ругаясь, полезли бы выколупывать орков из сплава? Этот спор бесконечен. Гэндальф до сих пор злится на то, что ему пришлось изображать из себя невесть кого, дабы объяснить внезапно проснувшийся подводный вулкан, прицельно заплевавший орков кипятком. Счастье, что драгоценный драконий остов так и остался на дне озера — любой желающий может посмотреть на сияние камней под водой. Ни один смельчак так и не решился нырнуть за сокровищем. Бильбо смотрит на Смауга, фыркает и начинает смеяться — он до сих пор не привык. — Ну что? — мученически спрашивает Смауг, подергивая хвостом. — У меня есть две дальние родственницы, Фуксия и Фрейзия, так они бы душу продали за платье такого цветаааа, — Бильбо, не выдержав, сгибается пополам. Смауг смущенно перебирает лапами — безжалостное солнце освещает ярко-розовые чешуйки. — Они еще потемнеют, — бормочет он. — Я же все-таки шкуру сбросил. Бильбо, отдышавшись, начинает машинально поглаживать хищную морду. Смауг щурится и только что не мурлычет. Гэндальф качает головой: — Да уж, гномов ждет большой сюрприз. — При чем тут гномы? — удивляется Бильбо. — Они же меня изгнали. Аркенстон у Торина, все живы-здоровы. Хотя и порядком злы, — признает он нехотя. — Не буду спрашивать, о чем ты думал, — ворчит Гэндальф, смущенно отворачиваясь от Смауга, игриво тыкающего Бильбо мордой под локоть. — Но если ты считаешь, что о тебе забудут, оставив тебя в покое — крупно ошибаешься. — Что ж, — помолчав, отзывается Бильбо. — Гостям я всегда рад, к тому же кому, как не гномам знать о «драконьей болезни». Поживем-увидим. Смауг, забывшись, поднимает голову, расправляет крылья — и тут же получает посохом по носу. — Кому я сказал не высовываться? — шипит Гэндальф. — Гномы, может, что-то там и поймут, а вот лихолесские эльфы — вряд ли. Смауг виновато распластывается по полянке, розовые крылья покрывают ее всю. — О, Валар, — стонет Гэндальф, уткнувшись лбом в посох. Шляпа его смешно задирается на затылке. — Во что я ввязался? — В приключение, Гэндальф, — отвечает Бильбо, безжалостно улыбаясь. — В приключение.