Незримый гений

      За окном библиотеки громко запищал выводок птенцов малиновки — их мать вернулась, неся в клюве жирного извивающегося червяка. Со своего места на приоконном диванчике Брилл могла даже разглядеть их разинутые клювики, торчащие над краем гнезда. В обычной ситуации она бы улыбнулась при виде комично раскачивающихся лысых головок, но последнее время она вообще была не уверена, что когда-либо сможет улыбаться.       Апрель и май прошли как нескончаемая вереница печальных дней. Начало лета всегда было для Брилл любимым временем года. Это был период новой жизни, зеленых деревьев и детенышей животных. Оставалось всего несколько недель до ее дня рождения, который наступит в июле; ей исполнится двадцать шесть. Несмотря на все эти причины для радости, Брилл была не в силах расшевелить себя на что-то еще, кроме горечи. Жизнь вокруг продолжалась, проходя мимо, будто ничего не случилось, будто ее собственная жизнь не разбилась на дне глубокого черного ущелья, разлетевшись на миллион осколков.       Брилл научилась определять время сквозь завесу траура. Дни следовало измерять часами, часы — минутами, а минуты — количеством болезненных ударов разбитого сердца. Эрик уехал более двух месяцев назад. Умом Брилл понимала это: она знала, что сейчас его нет почти столько же времени, сколько он прожил с ними. Но почему-то этого было недостаточно для успокоения. Она была безутешна.       Слегка наклонив голову, Брилл прижалась лбом к оконному стеклу; щебечущие птички расплывались перед глазами, которые сфокусировались на ее собственном отражении, висящем в дюймах от ее лица. «Это не из-за того, что он уехал, — повторила она себе в тысячный раз за день, — но из-за того, как он уехал. Почему он говорил такое… я думала, он заботился о нас. Теперь я знаю, что ошибалась… Я была дурой, что пустила в дом незнакомца… я была дурой, что начала думать, будто могу полю… заботиться о нем. Я была дурой…»       Брилл со вздохом оперлась локтем о согнутое колено и потерла рукой покрасневшие глаза. Каждое утро, с тех пор как Эрик покинул ее, она приходила сюда, в библиотеку, чтобы утомленным взглядом следить за дорожкой. Вопреки растущему гневу на этого мужчину, столь небрежно растоптавшему ее чувства, она все еще приходила, чтобы часами сидеть и наблюдать. И ждать. Брилл уже не знала, почему утруждает себя этим, знала только, что не имеет сил не обращать внимания на дорогу или принять возможность того, что он никогда не вернется.       Внезапно в ее груди вспыхнула ненависть, на один благословенный миг разогнавшая забивающий легкие туман страдания, — Брилл вспомнила последние слова Эрика. Она обрадовалась гневу. Она обрадовалась сопровождавшему его ожесточению. Она радостно встречала любую эмоцию, кроме затопившего ее отчаяния. Брилл чувствовала, как выкарабкивается из чернильного мрака горя. «Ублюдок… ублюдок… как я могла быть такой идиоткой? Какой смысл в знании будущего, если я даже не могу увидеть истинную натуру окружающих? Ненавидь его, Брилл… ненавидь его за то, что он с тобой сделал… но ненавидь его еще больше за то, что он сделал с твоей дочерью!»       Ария восприняла новость об отъезде Эрика со странной стойкостью. Она стояла совершенно неподвижно, понурившись, с широко раскрытыми глазами, и Брилл опустилась перед ней на колени. Восприняв молчание Арии как хороший знак, она возблагодарила Господа, что, по крайней мере, ее дочь избежала потрясения и горя, которые испытывала она сама. И снова ошиблась.       Много дней Брилл тщательно следила за каждым действием дочки, выискивая малейший признак того, что та не так равнодушна, как кажется. Хотя Ария вела себя тише, чем обычно, но не выглядела столь же расстроенной отсутствием Эрика, как ее мать. Но постепенно, после нескольких недель этого беспечного отношения, видимость спокойствия начала слетать.       Однажды утром Брилл проснулась под знакомые звуки начала дуэта, которому Эрик учил Арию. Выскочив из постели в нелепом восторге от предполагаемого возвращения Эрика, она побежала по коридору в гостиную. Поскальзываясь в чулках, Брилл обогнула дверь и влетела в комнату; ее губы уже начали складываться в неуверенную улыбку. Несколько секунд она, как идиотка, стояла на пороге, пока не заметила нечто неправильное в плывущей по воздуху музыке. До ее ушей доносилась лишь половина мелодии, и когда она посмотрела на скамеечку перед пианино, то поняла почему.       Эрик не вернулся. Ария сидела в одиночестве, наигрывая первые две строфы дуэта (ее маленькие ножки качались над педалями), потом на долю секунды останавливалась — и начинала играть заново. Нерешительные прикосновения клавишам были в лучшем случае механическими. По-видимому, Ария не могла сыграть последнюю часть песни без направляющей ее умелой руки Эрика. В этот момент, пока дочь снова и снова играла одну и ту же мелодию, Брилл потеряла надежду когда-либо увидеть второго мужчину в своей жизни, сумевшего ее увлечь. Это последнее принятие было подобно утрате в семье — или ее собственной смерти.       Целую неделю Ария каждый день без остановки играла все ту же режущую слух мелодию. Эта дурацкая песня сводила с ума. К концу недели Брилл могла честно сказать, что ненавидит чертово пианино. Наконец, чтобы заглушить звук, она вставила ватные беруши. У нее не хватало духу велеть Арии прекратить. У нее больше ни на что не хватало духу.       Поскольку Ария много часов проводила за пианино, у Брилл ушло немало времени, прежде чем она заметила другие симптомы тихой тоски дочери. Каждый вечер за обеденным столом Брилл постепенно осознавала, что заикание Арии усиливается. Вскоре та уже не могла даже отвечать на простые вопросы: каждое слово растягивалось до невозможности. Брилл ощущала растущее отчаяние Арии, ощущала боль и смятение девочки, словно отражающиеся от ее собственных. Но что бы она ни делала, ничего не помогало. Результаты упорных трудов Эрика в его отсутствие полностью улетучились. Стало даже хуже, чем было.       Ситуация усугублялась до тех пор, пока однажды Ария попросту не перестала разговаривать. Брилл перепробовала все уловки, какие только смогла придумать, чтобы вытянуть из нее хоть слово, но безрезультатно. В тот день, когда Брилл последний раз слышала речь дочери, ее душевную боль начала разъедать ненависть. Брилл могла ненавидеть его за страдания, причиненные Арии, это было легко, это было естественно… но, черт побери, почему нельзя было унять парализующую мысли боль?       Позади раздалась тяжелая поступь, отвлекая Брилл от грустных размышлений. Отняв лицо от стекла, она повернула голову и увидела вошедшего в библиотеку брата. Его обычно веселый нрав был приглушен до неузнаваемой сдержанности. «Бедняга до смерти беспокоится за нас, — рассеянно подумала Брилл, попытавшись изобразить улыбку и потерпев фиаско. — Как только он услышал, что произошло, сразу примчался обратно. Если бы не он и Эндрю, я бы сошла с ума».       — Бри, та новая кухарка, которую прислал Эндрю, говорит, что приготовила на обед стью*. Хочешь, я принесу тебе немного? — тихо спросил Коннер.       Слегка нахмурившись, Брилл взглянула на брата и пожала плечами.       — Я не очень голодна, Коннер, но спасибо за предложение, — ответила она и отвернулась обратно к окну.       Неловко переступив, тот скрестил руки на груди.       — Ты должна есть, Бри. Ты и так слишком исхудала. Это не идет на пользу здоровью.       — Женщина никогда не бывает слишком стройной, — вспыхнула она, возможно, слишком поспешно. — Поэтому мы и носим корсеты.       Нерешительность Коннера быстро превратилась в раздражение. Он приблизился к приоконному диванчику, сверкая зелеными глазами из-под нахмуренных рыжих бровей.       — Не вешай мне лапшу на уши. Бри, ты знаешь, что он не вернется! Не наказывай из-за этого свое тело.       — Конечно, он не вернется! Он оставил нашу семью без малейшего сомнения! Никогда в жизни я так не ошибалась в людях, как ошиблась на его счет!       — Брилл, должно быть, произошло какое-то недоразумение, — медленно начал Коннер, ероша свои кудри. — Я просто не могу поверить, что…       Вскочив на ноги в неистовом приливе энергии, Брилл накинулась на ошарашенного брата, отталкивая его обеими руками.       — Верь во что угодно! Я была там! Я слышала его слова! Он использовал все, что я когда-либо рассказывала ему, чтобы ранить меня как можно сильнее! НЕ ЗАЩИЩАЙ ЕГО! — ее голос возвысился до крика, щеки опалило адским жаром.       Коннер стоически принял это взрыв; раздражение постепенно ушло с его лица. Медленно подняв руки, он обхватил Брилл за плечи, слегка сжал, утихомирив ее яростные удары, и с явной жалостью посмотрел на сестру.       — Тише, Бри… перестань драться. Я не тот человек, на которого ты зла.       За его словами последовала напряженная тишина. Брилл стояла вытянувшись, сверля его сухими глазами с предназначенной для другого ненавистью. Из ее взгляда медленно уходил боевой задор, оставляя глаза застывшими и невыразительными, как серебряные монеты. Вновь внутри сквозь гнев прорастала боль, опуская плечи и заставляя колени подгибаться. Шагнув в объятия Коннера, Брилл положила голову ему на плечо, внезапно почувствовав себя слишком уставшей, чтобы стоять без поддержки.       — Я знаю, что это не ты. Прости, последние месяцы я так ужасно вела себя с тобой. Кажется, я просто не могу войти обратно в ритм. Сейчас я грущу, а в следующий момент злюсь. Иногда это так утомляет.       — Я знаю, дорогая, я знаю, — успокаивающе пробормотал Коннер ей в волосы. — Ты тоскуешь. Я понимаю. Ты потеряла очень близкого человека.       Ощутив подступающие к глазам горячие слезы, Брилл прижалась к брату, отчаянно пытаясь сдержать натиск обжигающей горло черной выворачивающей боли.       — Я скучаю по н-нему, — прошептала она срывающимся голосом в рубашку Коннера. — Думаю, я бы скучала по нему, даже если бы мы никогда не встречались. Как такое вообще возможно? Почему я все еще испытываю эти чувства? Я так сильно хочу ненавидеть его, но он будто завладел моими мыслями. Я просто не могу избавиться от него.       — Нужно время, Бри. Просто дай себе еще немного времени.       Подняв голову от плеча Коннера, Брилл посмотрела на него наполненными болью глазами.       — Я устала ждать, когда эти чувства исчезнут, — сказала она, с каждым словом повышая голос; в ее взгляде вновь промелькнула жесткая горечь гнева. — Я измучилась и устала позволять окружающим мужчинам контролировать мою жизнь.       Выпутавшись из уютных объятий брата, Брилл расправила плечи, разглаживая липкими руками перед юбки.       — Думаю, настало время принять несколько собственных решений, — прорычала она, отойдя от Коннера и стремительно выскочив за дверь библиотеки.

* * *

      Эрик абсолютно неподвижно лежал на мостике, висевшем высоко среди стропил над сценой Опера Популер. Доска под его грудью слегка качнулась, когда он поднял руку, чтобы сунуть ладонь под щеку; его неподвижный взгляд прикипел к пустой сцене внизу. В мире нет ничего, что нагоняет уныние сильнее, чем неиспользуемый театр. «Не то чтобы мне в этом отношении требуется какая-то помощь. Это место могло ломиться от обилия людей — я бы все равно чувствовал себя последней дрянью». Вздохнув, Эрик лениво оторвал щепку, топорщившуюся на краю мостика в паре дюймов от его лица.       Огромная пустота вокруг звенела гулкой тишиной позднего часа. Даже отребье из числа рабочих Оперы давным-давно угомонилось, оставив Эрика наедине с мыслями. Это было наименее любимое им время суток — когда все стихало. По крайней мере, при резком дневном свете неослабевающий грохот, издаваемый рабочей бригадой, устраняющей последствия пожара на сцене, мог бороться с тьмой, заволакивающей его разум. Днем Эрик приходил на этот пятачок над сценой, чтобы наблюдать за людьми, которые пилили и стучали молотками, вслушиваясь в их жалобы и шумные диалоги. Это была единственная связь с человеческим родом, за которую он цеплялся.       Более двух месяцев назад Эрик рыскал по знакомым залам и коридорам своего любимого театра как одержимый, разыскивая доступные цели, чтобы выместить свою ярость. Те, кому по неведению не повезло попасться ему на пути, немедленно испытали на себе обширный репертуар его трюков; эти бедолаги подверглись куда более грубому обращению, чем, возможно, заслуживали. Он наказывал их за предательство, о котором они ничего не знали.       И, тем не менее, несмотря на то, что гнев занимал все его мысли, Эрик знал, что должен быть очень осторожен. Он не мог быть столь же небрежным, каким был когда-то: теперь было недопустимо, чтобы обитатели театра уловили даже намек на его присутствие. Единственная дерзость, которую ныне позволял себе Призрак Оперы, — это неприятные случайности и жуткие звуки, наводившие ужас на окружающих. Ему необыкновенно нравилось слушать, как взрослые мужчины задыхались и дрожали от страха. Это помогало отвлечься от воспоминаний, постоянно бьющихся внутри черепа, а Эрик отчаянно нуждался в отвлечении.       Даже несколько знакомых лиц, которые предпочли продолжить работу в театре, не могли уберечься от его тайного и безмолвного гнева. Старые рабочие сцены и закаленные хористы, нанятые с миру по нитке, бежали от странных завываний или громких стуков. Однако все изменилось однажды, когда он задержал мимолетный взгляд на строгих чертах своей старой спасительницы мадам Жири и ее прелестной дочери Мэг. Непреодолимая жажда вступить в контакт с мадам практически подавила все его чувства. Время, проведенное в доме Донованов, лишило его воли, сделало зависимым от контакта и общения с людьми. Эрик скучал по простому общению, ужасно скучал.       С того дня он избегал всех знакомых, намеренно отказываясь от встречи с ними, от стремления пообщаться. С того дня он больше не видел никого из семейства Жири и был счастлив, когда элементарное желание говорить с другими померкло. Его время вскоре поглотили иные проекты, все глубже затягивая его в избранное им самим одиночество.       Пугающая перспектива восстановления дома, скрытого глубоко под многолюдными улицами Парижа, надолго заняла свободное время Эрика. Толпа мародеров, которая преследовала его в ночь премьеры «Дон Жуана», растащила или разломала большую часть его имущества; лишь немногое уцелело и могло быть использовано в дальнейшем.       Пропали все книги, которые он собрал за свою долгую и одинокую жизнь: несколько рассыпанных страниц, гниющих в темных водах подземного озера, — вот все, что осталось от его библиотеки. Мебель также исчезла или лежала в обломках на холодном каменном полу, оставив комнаты его старого жилища печально пустующими. Эрик шумно выдохнул, нагнувшись, чтобы оцепенело подобрать втоптанный в землю одинокий лист с нотами. Если бы в его измученном и почерневшем сердце еще оставалось место, он бы возненавидел тех, кто так грубо обошелся с его вещами, но, поскольку он был слишком занят, ненавидя одного конкретного человека, ненависть к незнакомцам требовала усилий.       Постепенно, в течение многих и многих недель, Эрик тайком утаскивал предметы первой необходимости, в которых нуждался, чтобы жить с относительным комфортом. Старые списанные занавесы превратились в драпировки для стен, которые защищали его от сырости и холода каменных подвалов; детали декораций были разобраны и переделаны в мебель в соответствии с его потребностями. Костюмный цех вновь наполнил его гардероб теплой и даже модной одеждой. Еду он просто крал по ночам с кухни. В отсутствие значительного бюджета, к которому он когда-то привык, Эрик довольствовался театральными обносками, радуясь всему, что мог достать.       Каким-то образом, несмотря даже на спартанские условия, Эрик чувствовал себя уютно, вернувшись в подземные тоннели, так хорошо знакомые ему еще с юности. Оперный театр раскрыл ему объятия, снова приняв в свою устрашающую тьму. Хотя разум Эрика постоянно метался в ярости, а кровь закипала в венах, Опера оставалась его единственным верным товарищем. Зачем ему нужна сероглазая девушка, когда есть ласковые камни единственного настоящего дома, укрывающие его от ненавидящих глаз людского рода? «Скоро я вообще не захочу даже думать о ней. Пройдут годы — и она сотрется из моей памяти. Опера снова откроется, в ее залах зазвучит музыка, и я забуду эти проклятые лживые глаза. Я забуду эту милую девочку и рыжеволосого фигляра. Но я не забуду ненависть, которую буду беречь как возлюбленную. Я не забуду слова, которые дважды развеяли мои иллюзии. «Я люблю тебя… Я люблю тебя».       Подняв голову и быстро вскочив на ноги, Эрик крадучись прошел по мостику, не обращая внимания на бездну, пролегшую между его ногами и уровнем под ними. Беззвучно двигаясь, он с поразительной легкостью перемахивал с балки на балку, медленно держа путь вниз, на уровень сцены. Тяжелые подметки краденых сапог с тихим стуком ударились о деревянный пол, и звук показался оглушительным в сумрачной тишине театра. Скользя среди теней, Эрик прошел за кулисы, остановившись у определенного места задней стенки. Резким движением он нажал на камень, и потайная дверь перед ним плавно отъехала в сторону. Шагнув в царившую за ней радушную тьму, Эрик сердито оглянулся через плечо.       «Интересно, что она делает прямо сейчас…»

* * *

      Поправляя сидящие на носу темные очки, Брилл стояла во дворе под нежным летним ветерком. Бросив быстрый взгляд на свое обручальное кольцо, она задумчиво поджала губы. Затем медленно подняла правую руку и сжала двумя пальцами гладкую полоску золота. Пара оборотов — и Брилл решительно сняла с безымянного пальца символ своего обручения с любимым Джоном. После нескольких секунд печального разглядывания кольца, она спрятала его в карман и услышала, как позади беспокойно переступает с ноги на ногу юная кухарка Эндрю.       — Мадам, я передала ваше письмо курьеру примерно час назад, — торопливо сказала та — уже третий раз за день. — Я не знаю, что могло задержать его. Я просила его поторопиться, говорила, что это важно. Несомненно, лорд Донован уже в пути.       Не оборачиваясь к мнущейся служанке, Брилл небрежно отмахнулась.       — Не волнуйся так, Аделина, — мягко ответила она, бесстрастно глядя на дорогу. — Мы не в состоянии ускорить его прибытие, заламывая руки, и ты не можешь повлиять на скорость курьера.       Кухарка согласно вздохнула, успокоенная заверениями своей новой хозяйки. В ее голосе зародилась робкая улыбка, и она шагнула ближе к Брилл.       — Мадам, я рада служить вам. Вы куда добрее большинства господ, на которых я работала.       Фыркнув, Брилл глянула на служанку. «Ей вряд ли больше восемнадцати… как странно».       — Я просто не думаю, что человек должен дурно обращаться с теми, кто на него работает. У тебя честная работа. Если бы у людей было хоть немного ума, они бы уважали своих слуг чуть больше и не смотрели на них сверху вниз.       Когда Аделина посмотрела на нее, совершенно потрясенная этим неординарным мнением, Брилл почти испытала порыв улыбнуться — почти. Мгновение спустя их ушей достиг дробный стук копыт.       — Аделина, спасибо, что подождала со мной, но не могла бы ты ненадолго отлучиться и проверить, как там Ария?       Расценив это заявление как вежливую просьбу оставить в покое, юная кухарка кивнула и ретировалась обратно в дом. Оставшись одна на маленьком крыльце, Брилл смотрела на приближающуюся эффектную фигуру молодого лорда Донована холодным непреклонным взглядом. Сейчас, когда она наблюдала за тем, как Эндрю осадил перед ней лошадь и соскочил на землю, в пустоте ее серых глаз читалась решимость. Одежда Эндрю была в беспорядке, а волосы торчали в разные стороны под невообразимыми углами; темные глаза же смотрели прямо на Брилл. Он явно выехал в спешке, получив ее срочное письмо.       Беспокойство исказило приятные черты Эндрю, пока он шел к ней через двор.       — Что такое, Брилл? Что случилось? — спросил он, как только оказался на расстоянии слышимости. — Ты написала в письме только, что я должен немедленно приехать.       Положив руки на живот, в котором будто порхали бабочки, Брилл подождала, пока Эндрю приблизится еще немного, и наконец ответила:       — Ничего не случилось, Эндрю. Я просто хотела быть уверенной, что ты явишься побыстрее.       При этих словах на его лице промелькнула и мгновенно скрылась тень раздражения.       — Брилл, — медленно начал он. — Если это неважно, тебе не следовало заставлять меня так волноваться. Я едва не свернул себе шею, скача сюда. Я думал, произошло что-то ужасное.       На мгновение Брилл ощутила укол вины. «Он действительно выглядит встревоженным. Бедняга, за последние несколько месяцев я осложнила ему жизнь».       — Прости, что заставила тебя волноваться, но в некотором смысле было важно, чтобы ты приехал.       Послав ей сердитую улыбку, Эндрю пригладил рукой в перчатке свои растрепанные волосы.       — Тогда в чем дело? Почему мне нужно быть здесь?       Бабочки в животе Брилл, замершие от этого простого вопроса, внезапно превратились в стадо взбесившихся слонов. «Правильно ли я поступаю? Коннер так разозлился, когда я рассказала ему о своих планах. Я не знаю, могу ли сделать это… справедливо ли это по отношению к Арии… Коннеру… да и самому Эндрю? Но я устала позволять другим делать первый шаг. Я устала бродить по этому дому в ожидании мужчины, которому не стоит давать второй шанс. Я должна что-то изменить. Я должна обеспечить Арии какую-никакую стабильность. Я должна… я должна выбросить ЕГО из головы».       Шагнув ближе к человеку, который долгие годы заботился о ее семье, Брилл вытянула дрожащую руку, чтобы поправить белый шелковый галстук Эндрю. Сосредоточив взгляд на его шее, она откашлялась.       — Думаю, важно, чтобы ты был здесь, когда я приму твое предложение, — глухо сказала она вопреки тоненькому голоску в голове, протестующе кричащему: «Ты не любишь его! Ты не любишь его!»       Застыв в остолбенелом молчании от ее небрежных слов, Эндрю мог лишь, моргая, глядеть на нее, глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба.       — Что ты только что сказала? — наконец, запинаясь, спросил он.       — Я сказала, что решила принять твое предложение и выйти за тебя замуж, — повторила Брилл, пытаясь изобразить хотя бы подобие энтузиазма.       На губах Эндрю медленно возникла улыбка, его черные глаза засияли таким блеском, какого Брилл никогда в них раньше не видела. Он никогда не выглядел счастливее, чем сейчас.       — Боже, Брилл! Если бы ты включила в свое письмо это маленькое уточнение, я бы просто прилетел сюда! — смеясь, Эндрю взял ее руки в свои и прижал к губам. — Ты только что сделала меня счастливейшим человеком на земле! — провозгласил он; его зубы засверкали в солнечном свете, и улыбка стала еще шире.       Успокоенная детским восторгом стоящего перед ней мужчины, Брилл, до этого задерживавшая дыхание, с облегчением выдохнула. «Возможно, это все-таки будет не так уж плохо… возможно, я была несправедлива к нему все эти годы. Он единственный человек в моей жизни, кроме Коннера, который был на моей стороне. Который не покинул меня. Он единственный… это должно что-то значить, правда?»       — Полагаю, это означает, что предложение осталось в силе, — сказала она: тень ее прежнего чувства юмора на миг пробудилась к жизни.       — Определенно! Всегда! — расхохотался Эндрю. — Я не могу дождаться, чтобы всем рассказать. Они будут так рады услышать эту новость! — Слегка снизив градус восторга, он заключил Брилл в короткое объятие. — Я буду тебе хорошим мужем, Брилл. Тебе больше никогда не придется ни о чем беспокоиться. Я обо всем позабочусь… Я сделаю так, что никто и никогда больше не причинит тебе боль, — прошептал он ей на ухо.       Устало прикрыв глаза, Брилл повернула голову к источнику этих теплых слов. «Это именно то, что я надеялась услышать».       — Да, никто и никогда больше, — со вздохом отозвалась она. — Никогда больше…