Встреча с рыжей весной

На заре двадцать первого века, Когда жизнь непосильна уму, Как же нужно любить человека, Чтобы взять и приехать к нему!.. Владимир Вишневский

Поезд прибывает к конечной станции. Так обычная дата в календаре становится особенной. На перроне толпы встречающих начинают пополняться пассажирами, что прощаются с проводниками, попутчиками и, спустившись с высоких железных ступеней, делают шаг на землю. Наконец-то. Глубокий полный выдох и собранная в кулак воля, чтобы хоть немного сохранять спокойствие. Какой-то мужчина по вежливой просьбе помогает девушке стащить ее чемодан, и больше она его не видит. В такой толпе сложно кого-то разглядеть, если только ты не двухметрового роста. Но Чужестранка маленькая, даже в прыжке она не сможет возвыситься над этим гудящим роем людей, чтобы найти нужного человека. А толпа все сильнее напоминает ей вылетевших на медосбор пчел. Но вдруг Светлая находится сама, совсем рядом, и они обе замирают на месте, скованные робостью на краткий миг. Эти секунды будто забирают время у вечности и длятся, длятся, пока девушки на расстоянии в полтора метра смотрят и все еще не верят. Тысячи километров, несмотря на подготовленность, как-то внезапно растворились, расстояние сжалось до метра и надо только протянуть руку и вот она – живая, настоящая, рядом! Сотни совпадений и «похожестей» между ними, больше года в строчках, между строчек, за скобками и точками они находили друг друга. Сколько было слов! Разных слов. Слова помогали узнать имена, факты, события, но человека смогло узнать только сердце. Только сердце так рвалось и сгладило все эти километры и порой ненужные слова. На глазах выступают слезы. Чужестранка всегда знала, что так и будет. Как она не пытается их сдержать, эти предатели выдают ее с головой, не позволяют твердо сказать ни слова. Она множество раз представляла себе этот момент и знала, что независимо от окружающей обстановки чувства при встрече будут именно такими. Но вот прощание никогда представить не могла и не хотела. Она видит ее сейчас перед собой и убеждается в том, как имя подходит ей: действительно Светлая. Рыжие волосы, собранные в хвостик, частично растрепались на майском ветру, который собирает и закручивает пыль в коловороты, а потом бросает ее в лица прохожим. И Чужестранке до боли в суставах хочется поправить эти выбившиеся пряди, заправить их Светлой за ухо, прикоснуться к ее сиянию. Светлая действительно сияет: она рада встрече, но в ее глазах тоже начинают собираться слезы. – Здравствуй. – Привет. Мир настигает их внезапно прорвавшимся в сознание шумом и толкотней. Они все еще на вокзале, все еще стоят, но потом сердца не выдерживают и девушки бросаются друг к другу. Слезы все-таки брызгают из глаз, но руки уже держат другую девушку в объятиях, таких крепких и тесных, будто они ждали этого всю жизнь. Ждали. Так долго. Кто-то со стороны щелкает фотоаппаратом две рыжие макушки, пока девушки спрятали лица в изгибах шей друг друга. Заметно только легкое дрожание тел да судорожное касание, попытка поверить, что это наяву. Сверху на прибывших и не успевших скрыться в здании вокзала людей вдруг начинает накрапывать слепой дождь. Чужестранка и Светлая наконец поднимают головы: слезы еще не просохли на их щеках, но губы растянуты в широких улыбках, таких, что даже становится больно мышцам и смех начинает прорываться наружу, снимает напряжение последних дней приготовлений и пути, а над ними по небу растекается разноцветная яркая радуга. Весна. Еще целых семь дней мая. И у них есть только эти семь дней. День, точнее, оставшаяся его часть, превращается в какой-то сплошной вихрь, водоворот, когда события происходят одновременно и медленно, и быстро, и Чужестранка впитывает эти эмоции в себя, оставляя осознание на потом, чтобы долго наслаждаться воспоминаниями, перебирая их как бусины жемчуга в ожерелье. Вино в честь приезда выпивается быстро, с шорохом разрывается упаковочная бумага, и подарки занимают свои места в логове хозяев. Следующим утром они все-таки идут смотреть город. Но теперь это не город, а Город. Он перестает быть безликим на карте среди миллионов таких же, Город получает имя – Светлая, город обретает лицо – Ее. Город наполняется смехом, их смехом и весельем, и этот смех громче, чем заводы Города, громче, чем гул миллионов проносящихся мимо машин, громче, чем все невысказанные друг другу слова. Временами, то в случайном кафе, то в тишине музея, Чужестранка смотрит на свою Светлую и не может насмотреться, боится моргнуть, чтобы не пропустить какое-то ее движение, не упустить ничего. Надо узнать и запомнить, как светятся глаза Светлой, когда она увлеченно рассказывает о чем-то, как небрежно рассыпается ее хвостик и вновь собирается руками, какие у нее пальцы и линии на ладошках, как она вздыхает, когда устала или чем-то недовольна, как залегает тоненькая морщинка между бровей, если хмурится. Разве это можно узнать на расстоянии? Нет, только здесь, только сейчас, пока еще ветер по-весеннему шумит в зеленых кронах деревьев. На третьи сутки нужно взяться за работу и за то, ради чего в основном и затеяна поездка. День ослепляет вспышками, улыбками, яркими красками и мелькающим черным плащом, красным атласом, рыжиной их волос. Вечер проходит на подоконнике с чашками крепкого чая в руках, ноутбуком перед глазами, блокнотом, исписанным красивым, но слегка небрежным почерком. Город за окном уже давно скрылся во тьме ночи, только огоньки окон заменяют звезды, которых не разглядеть из-за фонарей. Девушки о чем-то оживленно спорят, две рыжие головы сталкиваются лбами, когда, утыкаясь взглядами в светящийся экран, ищут пропущенные запятые, меняют какие-то слова и, в конце концов, приходят к вариантам, что удовлетворяют обеих. К утру двадцать восьмого адреналин, держащий организм практически круглосуточно в состоянии бодрствования, начинает давать слабину. Из-за этого они еле успевают на озеро, а к вечеру полностью выдыхаются. В зеркале отражается два уставших женских лица. Девушки склоняются, обнявшись, а рыжие волосы ненадолго перемешиваются. Чужестранка сидит на кровати, а Светлая устроилась на полу. Макушка Светлой располагается как раз между коленей Чужестранки, девушки молчат. Тишина и безмятежность нарушаются лишь звуком расчесывания рыжих волос в руках другой рыжей девушки. Губами Чужестранка еще шепчет какие-то слова песни о незаплетённых волосах, но тоже беззвучно, привычно, будто старуха заклинание. Волосы перетекают между пальцами, их подхватывают вновь, эти золотистые нити, эти лучики весеннего солнца. Сладкий зевок Светлой разрывает оковы обездвиженности. – Останься, – тихая просьба Чужестранки заставляет Светлую обернуться и посмотреть на нее. – Пожалуйста. Светлая улыбается, закрывает глаза и кивает. Они лежат в одной кровати лицом друг к другу, обнаженные и укрытые одеялом до самых подмышек. Только рыжие волосы разбросаны с двух сторон на белых наволочках и напоминают языки лесного костра первобытных ведьм. Чужестранка внутренне ликует: она увидит Светлую спящей, расслабленной, она даже может протянуть руку и прикоснуться к ней. Девушка так и делает, и изумляется, но рука Светлой поднимается ей на встречу. Их пальцы переплетаются и среди всех прикосновений, случившихся между этими двумя за несколько дней, это почему-то самое острое и вызывает дрожь, прокатывающуюся вниз по позвоночникам. Взгляды встречаются и тоже замирают, но ненадолго. Дерзость зарождается где-то глубоко и не может удержаться внутри, подстрекает придвинуться ближе. Чужестранка перемещается на подушке, только сильнее сжимая тонкими пальцами мягкие пальцы Светлой. Светлая тоже подается немного вперед, но ее останавливает пристальный взгляд и рука, зарывшаяся в ее рыжие локоны. – Я боюсь, – шепчет Чужестранка. – Чего? – Светлая очень удивлена, но внимательна. – Боюсь тебя потерять. Мы часто ссоримся, – девушка опускает глаза, но через мгновение поднимает их и добавляет: – Но ты мне все равно всегда родная. Чужестранка роняет голову вниз и не двигается, но вдыхает запах, ставший привычным за эти дни, запах, будто слышанный ею раньше, родной запах, Ее запах, уже почти идентичный с ее собственным. Она знает, что сказала больше, чем следует. – Посмотри на меня, – едва слышный шепот Светлой раздается над ухом Чужестранки. Та поднимает голову и натыкается на взгляд зеленых глаз. – Даже если мы разругаемся – это не конец. Мы выстоим, обязательно. Чужестранка улыбается. На сердце становится легче, и теперь она увереннее расчесывает пальцами любимые рыжие волосы. – А если ты сможешь остаться насовсем… – Светлая сама обрывает свою мысль, понимая ее абсурдность. – Тогда останусь ветром в твоих незаплетённых волосах. Губы касаются лба Светлой, словно благословляя и одновременно говоря все, что сказать нельзя. Выдох Чужестранки остается на ее щеке, и вопросительный взгляд не застает врасплох, ответ на него уже давно готов в глубинах зеленых глаз. Мягкое касание к губам Светлой кажется не более чем прикосновением цветочного лепестка, настолько оно легкое и мимолетное, но его продолжает другое, уже не такое хрупкое, и она сама подхватывает его. Почему-то среди ночи это безумие не кажется безумием. Это то, чего они так давно ждали и хотели. Весна. До лета еще целых три дня. И можно успеть стать ветром в твоих незаплетённых волосах.