Защитить. Спастись. Убежать.

«Никогда не любила осень, — прожужжало в моей никчемной голове, — никогда не знаешь, когда станешь в самую глубокую лужу, которая, как ни странно, находится в самом центре моей печальной жизни… Да и к тому же, если осень начинается в новой стране, в незнакомой школе, в окружении незнакомых тебе людей, которые всю твою оставшуюся жизнь будут считать тебя чужой». От одних своих мыслей мне становилось плохо. Когда осознаешь, что никогда не вернешься в прежнее русло жизни, к старым друзьям, оставшимся в том месте… Мне много раз предлагали сбежать туда, где мой отец не нашел бы меня никогда, туда, где я всегда буду спокойна, где я найду своё счастье… Но я отказывалась. Не потому, что боюсь последствий, нет! В этом есть две маленькие причины… Ради моей матери… Она бы меня не простила, если бы она была с нами. Это только ради неё я не покинула эту ужасную жизнь, ради улыбки, дававшей мне хоть каплю надежды. Ради её рук, которые залечивали мои раны, когда мне было больно. В конце-то концов, ради её памяти и наследства! Но её нет… Я пыталась, мы пытались забыть тот проклятый день, те самые минуты, когда на небе погасла ещё одна звезда… Два года назад… На тот самый момент мне исполнилось четырнадцать. Наверное, это был самый счастливый день для нашей семьи, даже для меня. Тогда настал первый день осени. Солнце ещё грело своими лучами и манило выйти из четырёх стен к нему в объятия. Но как бы я этого не хотела, покидать территорию дома до двенадцати мне было запрещено. Я чувствовала себя самой настоящей принцессой, меня все одевали, наводили причёску на моих непослушных волосах, и впервые в жизни мне было разрешено надеть короткий сарафан и накрасить ногти! Мама говорила, что истинной девушке не требуется помощь косметики, да и к тому же мне самой не хотелось. Ну, в общем, служанки матери надо мной хорошенько поколдовали. Мама тогда лежала в роддоме. Да, да, всё верно, у меня скоро появится брат или сестра (мама категорически отказалась узнать пол малыша). Врачи говорили, что она должна родить сегодня. Так и случилось… Отец уехал за подарками, впервые в его истории появилось свободное время. Он очень занятой человек, почти не бывает дома. Уходит рано, что я не видела его, а приходит поздно, что я уже сплю. Поэтому я и не знаю его хорошо, как будто его и не существует, никогда его не уважала и даже презирала. Когда мама однажды попала в больницу, он даже пальцем не пошевелил. Ей сделали очень тяжелую операцию на спине, и после неё ей нельзя было даже пошевельнуться. А отец… Ненавижу его! Хоть бы приехал, побыл с ней. А вместо этого по телефону наорал на неё, отчего мамино сердце не выдержало. Врачи говорили, если бы чуть позже её нашли… то потеряли бы её навсегда. С этого момента я его не любила. В тот день я должна была поехать в свою школу на очередную линейку, которая происходит в девятый раз. Была я похожа на идеальную школьницу: чёрный сарафан с широким поясом и золотой пряжкой, лёгкая блузка с коротким рукавом. Замудрённая причёска, похожая на сплетение множества змеек, держалась на блестящем лаке и белых лентах. И моё любимое, чёрные туфли на каблуках с золотой застежкой, как в сарафане. Я и мой водитель уже ехали по нашему старенькому городку. При виде небольших зданий, покрытых трещинами, создавалось впечатление, что при малейшем ветре они все рухнут, но дома стояли даже в ураганы. Какие-то магазины и заведения, парки и полянки, ничего особенного. Вот машина остановилась, и мой обзор оградила моя милая школа. Все уже стояли в ожидании начала праздника. Музыка билась из колонок, прикрывая счастливые возгласы первоклашек. В воздухе пахло праздником. Но вот послышался бас нашего директора, он торжественно произносил свою заранее выученную речь. Но вдруг я почувствовала легкую вибрацию возле бедра, где лежал телефон. Взяв его, я увидела незнакомый номер. Сначала я боялась даже представить, что отвечу, но взяв себя в руки, я проговорила дрожащим голосом: — Да, я слушаю Вас. — Мой голос неестественно дрожал.  — Маргарита Волховская? — послышался грубый мужской голос.  — Д-да… — мне стало страшно, мне никогда не звонили с незнакомого номера, да и голос у мужчины был подозрительный.  — Волховская Маргарита, просим Вас проследовать к Вашей машине.  — Извините, а к-кто это говорит? — мои колени поджались и руки похолодели.  — Это полиция… Я не успела дослушать его речь, моментально отключив телефон. Моему страху не было предела, я уже не говорю про панику. Моментально я начала взглядом искать водителя, но его, как назло, нигде не было. Вдруг я почувствовала на моем плече чью-то тяжелую ладонь, и тут же вся школа услышала мой громкий визг. Все обернулись, в том числе и я, увидела, что за мной стоят три коренастых мужчины в чёрных смокингах и такого же цвета очках.  — Волховская Маргарита, пройдемте с нами, — заговорил лысый мужчина, и, взяв меня за запястье руки, повёл в сторону машины. Уже в машине мне стало чуточку спокойней, рядом со мной сидел отец, а за рулем наш водитель. Машина тронулась и поехала в неизвестном направлении. Все сидели молча. Я взглянула сначала на людей в чёрном, а потом перешла на отца. Я очень удивилась. Его лицо было сосредоточенно и не выражало никаких чувств, но глаза! Они чуть не утопали в тоске, и мне на долю секунды показалось, что по его худому лицу потекла еле заметная слезинка, и его переполненные болью глаза так и говорили: «Мне больно, мне тяжело, я одинок…» Вы спросите, что я подумала насчет этого, я вам отвечу: отец никогда в жизни не плакал и никогда так не переживал, поэтому я и не знала, что и думать! Но потом в моей голове промелькнула самая ужасная мысль в мире — мама… Я надеялась, что с ней ничего не случилось, я молилась, чтобы мы ехали куда угодно, только не в роддом. Я просила Бога, чтобы мама и братик или сестричка были в порядке, что они здоровенькие и сейчас отдыхают… Мои опасения подтвердились, когда машина повернула в сторону высокого знания, где над входными дверьми весели буквы: «РОДДОМ». Мне стало очень страшно, я не знала, что мне делать в такой ситуации. Отец так и сидел молча, смотря на какие-то машины, стоявшие напротив здания. Автомобиль остановился, и один из мужчин, схватив меня за плечо, потащил в сторону приемного покоя. Боковым зрением я заметила, что отец и двое других громил направились в парк, там беременные могли спокойно гулять, ни о чем не волнуясь.  — Вы мне объясните наконец, что здесь происходит?! — чуть не крича, извиваясь в руках мужчины, сказала я. Он как молчал, так и остался молчать. Так и оставил на себе это каменное выражение лица, что становилось даже как-то жутковато. Но всё же, я всегда добивалась своего.  — Отпусти меня! — Мужчина проигнорировал и это, только сильней сжал мне плечо, и мне стало даже больно. Я думала, что он мне что-нибудь сломает. Войдя в помещение, мы направились к регистратуре. Мужчина достал что-то из-за пазухи, напоминающее визитку. Он поднес её полной медсестре, та спокойно взяла её и, прочитав, воскликнула: — А, значит, ты старшая сестра той малышки! Ну, пойдём. — Женщина поманила нас рукой, а сама вошла в какой-то кабинет. Вернулась через несколько минут. В руках она держала маленькую девочку, глазки такие маленькие, а губки-то пухленькие! Она спокойно спала на руках медсестры. Тут женщина положила мне в руки эту кроху, и я получше, смогла рассмотреть её: маленький носик, чуть приподнятый кверху, реденькие реснички и густенькие бровки, застывшие в мимолётном удивлении, личико кругленько и нежно-розовое, выражавшее спокойствие и умиротворённость. Так и хотелось прижать её к себе и никогда не отпускать, быть всегда рядом с малюткой, видеть её детские глаза, наполненные радостью и стремлением узнать что-нибудь новое, замечать эту милую улыбку.  — Примите мои соболезнования… — опустив голову, печально проговорила она с грустью в глазах и тоской в голосе, развернулась и ушла быстрой походкой в другом направлении. По ней было видно, что эти слова дались ей с огромным трудом, так как говорить в лицо это невозможно. Я не могу описать свои чувства. То ли шок или грусть, а может даже ярость… Я ещё не отошла от новости о рождении малышки, как на неё легла самая ужасная новость в мире. Её нет… её нет с нами… её нет снами в этом мире… нет. — Как, к-как… Нет! Этого не может быть! Нет, нет, нет… Вы мне врёте! С ней всё в порядке… — Я была в таком шоке, что не заметила, как прибежала в парк. Малышка беззаботно посапывала, видя радужные сны. Как бы мне хотелось сейчас стать таким же невинным младенцем, как Лили… хм, Лили, Лилия… Я не заметила, как сестрёнке дала имя, ну почти… Так звали нашу мать — Лилия Волховская. Прижав Лили к груди, я побежала искать отца. Не заметив, что моё лицо уже мокрое от слез, я бежала, бежала, бежала… не разбирая дороги. Где-то показались множество черных фигур. Среди них я заметила высокую спину отца, он стоял над чем-то, мне разглядеть не удалось. Моментально он упал на колени, и оттуда послышались жалобные стоны, плач… Подойдя поближе, я смогла разглядеть людей, находившихся рядом с отцом. Там были мужчины в чёрных костюмах, они что-то отмеряли и обводили. Подойдя вплотную к спинам людей, я увидела там её… Она, лежа на земле в больничном халате, улыбалась, но несколько печально, словно не успела сделать нечто важное, важное для неё и дочери. Мама… Белая кожа была устрашающей, на теле виднелись два кровавых пятна, одно на ноге, второе на груди. Я не смогла поверить глазам… «Она умерла не при родах, её убили!» * * * С того дня я и решила учиться самообороне. Уже как два года я хожу на секцию по скалолазанию. Также неплохо метаю ножи, а мое любимое занятие — изготовление ядов. В моей коллекции шестнадцать самых различных жидких орудий убийств, правда, я ни на ком их пока не испробовала. Мною двигало то, что я должна защитить Лили, и именно из-за неё я не могла тогда сбежать, я просто не могла её оставить одну с этим тираном. Когда ей исполнилось полтора годика, она стала так похожа на маму… те же карие глаза, наполненные добротой, чёрные как смоль волосы, круглое личико стало более острым, а бровки домиком. Иногда, когда смотрю на неё, я молча плачу, я вспоминаю её, маму… Теперь мы очень далеко от неё. За тысячи километров от того места, где она родилась, жила, где мы росли. Отец не смог забыть её, и поэтому мы и покинули маленький городок под названием Родина, и сейчас летим в Японию. Десять часов в самолете - ад. Я даже не представляю, как Лили выдержала, но осталось каких-то полчаса, и мы будем в новом доме, в Намимори…