Солнце еще светит.

Слишком сильно. Откровенно и до безобразия больно. Этот звон в ушах. Закончится ли он? Тряска в руках. Пройдет ли она? А этот металлический привкус на губах. Сотрется ли? Джеймс на ощупь шел вдоль стены в пустом коридоре, толи пятого, толи шестого этажа, держа в руке стопку писем. В глазах снова потемнело и начало щепать, а рвущийся крик застрял в горле. Очки съехали набок, но важно ли это, когда в глазах темнота? Так хочется сделать глубокий вдох, как из груди вырывается протяженный стон: воздух как яд, опаляет горло, разливается по крови и душит изнутри. А в глазах вновь, будто в насмешку над ним, выступает влага. Очки летят в сторону, и слышится треск — стекла не выдержали силу удара и рассыпались. Поттер с силой прижимает ладони к лицу, вдавливая их с такой яростью, точно желая раздавить его. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что он сейчас чувствовал. Наверное, встреться на его пути хоть кто-нибудь, не поверили бы своим глазам: Джеймс Поттер, гроза гриффиндорцев, сорвиголова Мародеров, всегда светящийся как начищенный доспех юноша — сломлен. Разорван, как тряпичная кукла. Уничтожен. Слишком многое он потерял, и эта незримая дыра в груди становилась все больше и больше, поглощая его с каждой секундой. «Хватит плакать!»  — яростно прокричал внутренний голос. Он все еще семнадцатилетний мальчишка, даже не закончивший шестой год в школе. Да что он может?! Вокруг валялись десятки писем; где-то аккуратно сложенные, где-то, из-за невнимательности, помятые. «Джейми, не наворотите только с Сириусом бед. А то, зная ваши фантазии, я даже боюсь узнать о следующей выходке.

С любовью, мама и папа».

«Джеймс, мы с мамой всегда с тобой, все будет хорошо. Мы тебя любим». «Соберись, ну же, вставай! Хватит жалеть себя!». Сохатый на ватных ногах подошел к небольшому окну. Щурясь, он кое-как открыл маленькую форточку, ощущая кожей прохладный майский ветер. Пальцы соскользнули с ручки, сильно ударившись о каменный подоконник. Сердце опять начало колотится, отдаваясь тупой болью в ребрах. «Я не спас их». Звон усилился, и хотелось выть в голос: из-за несправедливости, бездействия, беспомощности и адской боли. Поттер уже не знал физическая она, или может там, за сердцем было все настолько разбито, что он просто сходил с ума? «Жизнь часто забирает у нас любимых, мистер Поттер. А война — лучших», — слова Дамблдора эхом разносились в голове. Неужели мир и дальше будет с ним так жесток? Неужели он заслужил это? Смирение — непозволительная роскошь. Сможет ли он принять ее, как дар посланный небесами? «То, что зовется смирением, на самом деле есть убежденное отчаяние», — Сириус, будучи на втором курсе, как-то бросил эти слова брату. Поттер тогда рассмеялся, сказав Блэку, что тот говорит до ужаса заумными словами и даже Римус не поймет его, не то, что брат-первокурсник. А сейчас мог с уверенностью, положа руку на сердце, сказать: не приму этого. В глазах по-прежнему стоял туман, и надо было бы поднять очки и починить их, но отлепиться от подоконника было невыносимо трудно: ветер будто антисептик, обрабатывал открывшиеся раны. — Джеймс? — удивленный голосок заставил поднять голову, но кроме расплывчатого силуэта невысокого роста он ничего не смог различить. Но все же, не узнать голос он не мог. Эванс нагнулась, подбирая разбитые очки. — Тебя все ищут, — также тихо прошептала она. Лили видела его таким впервые: понурые плечи, сгорбленная спина, опущенные глаза. Стало страшно: только не поправимое могло довести человека до такого. Эванс сделала шаг вперед, невыносимо громко шаркнув носом ботинка; Джеймс вздрогнул как от удара — никто не смеет видеть его страхи. — Отойди, — прохрипел парень. Но Эванс не была бы Эванс, сделав так, как велит Поттер. — Там Сириус в гостиной все рвет и мечет, грозится убить тебя, когда ты вернешься. — Уйди, Эванс, прошу тебя. Парень выставил невредимую руку вперед, старательно отводя глаза: никто не должен увидеть его слабость. — Джеймс…, — Лили оставался все шаг, когда он поднял на нее глаза. «Улыбнись, Джеймс, скажи, что это всего лишь ваш очередной дурацкий розыгрыш!», — хотелось закричать, только бы больше не видеть этот взгляд, наполненный сталью и отчаянием. — Прочь, Эванс! — Сохатый никогда не поднимал голос на нее и это был верный сигнал — уходи. Но она резко подалась вперед, прижимаясь к груди парня. Слыша неровное сердцебиение, тяжелое дыхание и чувствуя руки, которые с отчаянностью прижимали ее к себе — молилась, лишь бы она ошиблась. Но не ошиблась.