Часть 1
12 марта 2016 г., 13:47
Enclave OST − Main theme
Что ты знаешь о безумстве? Знаешь ли ты, что даже вполне разумный и здравомыслящий человек может в момент потерять свою истинную сущность? Знаешь ли ты, что даже самый умиротворенный и счастливый лишь за одно мгновение способен потерять себя? Даже самый стойкий и непоколебимый дрогнет и сломает свои прочные стены идеалов, когда у него отнимают то, ради чего он, словно многовековое дерево росло и цвело. Музыка города, ювелирно переплетающаяся с гомоном разбушевавшегося люда, даже и не подумывала затихать, несмотря на столь поздний час и ранний подъем на следующее утро. У нее сегодня был особый повод воспевать в каждом переулке и в каждой таверне, разливаясь в такт свежему пиву, вину, смотря что себе кто мог позволить.***
— НЕТ! НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! — она не чувствовала рук, накрепко связанных бечевкой, ее лицо было подобно белоснежному полотну, все ее тело вопило от истязаний и мук, которые прошлось пройти в подвалах церкви и все ради одного признания. Все это ради одного неказистого заявления, едва ли являющегося правдой. Но и здесь не было выхода. Заведомо его не существовало с того момента, как один завистливый взгляд соседа упал на новую утварь в доме и урожайность нашей земли. — Лучше обратись к Богу! Он милостив, ведьма! — Бальтазар Фосс ехидно и самодовольно улыбался, упиваясь цитированием во всеуслышание Евангелие до тех пор пока последняя песня Аспен не утихла, подобно птице, нашедшей свой шип терновника.***
И лишь путь одного человека вел не в сторону своего дома под развесистым кленом, где его ждала теплая постель, услада любимой женщиной, не в сторону одной из таверн, внутри которых ужирались алкоголем его друзья. На нем был цвета уличной грязи изношенный плащ с капюшоном, который закрывал лицо и давал надежду быть незамеченным. Потертые ботинки шаркали по грубой брусчатке, заглушаемые, к его счастью, людским гомоном и пьяными пениями, вырывающимися из каждого окна. От того человека, которым он был раньше осталась лишь твердая походка и такая же непоколебимость решений. Гниль людского нрава выгребла из его нутра все то хорошее, что было с ним на протяжении жизни, то чем он руководствовался, подавая руку помощи ближнему. Падаль одного поступка вытравила все то, что служило стремлением к лучшему и самому светлому, что развеивало уныние душевное и не позволяло опускать руки. Теперь его мир был пуст, обрамленный лишь материальным нажитком, который ему был совершенно не важен, не нужен.***
— Не уезжай, мы и без этого переживем зиму, — она смотрела на него с надеждой маленького щенка, который не хотел оставаться на столь долгое время без своего хозяина. И этот взгляд железной хваткой вонзился в память, не оставляя даже по ночам. — Я же не первый уже раз так еду. Неужели ты не хочешь, чтобы мы построили хороший дом, а не жили в этой развалюхе? — его большая и шершавая рука легла на ее макушку, негласно уверяя в правоте и необходимости отъезда. Он давно хотел их старый сарай перестроить в приличный дом, где их семейное счастье теплилось бы в уюте и одна из грез стала явью.***
В один момент все будущее сгорело, подобно пшеничному полю в период засухи, оставив за собой лишь пепелище, извещающее о погибели в зимнее время. И сейчас его жизнь превратилась в пустое поле, под терпкий привкус желания отомстить. Он заворачивает в очередной переулок. Бальтазар до первого снега не запирал окна, наслаждаясь людским гомоном, который поддерживался именно благодаря ему и только ему, истребляя тех, кто недостоин даже ступать на Землю Господню. Вечерняя служба еще больше усладила его самолюбие, ибо на скамьях сидели теперь лишь те, кто слепо пойдет за любым его приказом и внемлет любой воле. Они даже не посмеют усомниться в правоте его слов, главное все можно украсить словами из священного писания. Возможно, он даже задумывался о том, чтобы причислить себя к лику святых. Конечно же по инициативе жителей города. Свеча мерно горела на письменном столе, олицетворяя собой самого епископа, который верил в вечность и чистоту огня, который стал его дланью правосудия и непоколебимым помощником в становлении его власти в этом городке и в лицах тех, кем он пока вынужден подчиняться. Поэтому он приказывал прислуге следить за тем, чтобы свеча в его комнате никогда не гасла. — Очередной список неверных? — внезапный голос за спиной заставил мужчину дернуться и резко повернуться в сторону причины его испуга. Он увидел внушительную фигуру, лицо которой было скрыто капюшоном плаща. Дыхание епископа перешло на нервозную частоту, разрывая мозговые извилины от многочисленных догадок и вариантов происходящего. Ты смотришь на эту жалкую фигуру в ночной белой рубахе, рассматриваешь неспешно, не роняя больше и слова. Всего одна фанатичная идея, косой взгляд, лживый донос смогли высосать из тебя все цвета радуги жизни, которыми заполнял единственный человек. — Кто вы и что вам нужно?! Как вы вообще смеете врываться в покои святого человека?! — вместо связанных фраз — блеяние. Ты молча прокручивал в голове картины со слов насмешливых соседей, которые бросались пощечинами в твой адрес. Неделя в подвалах для пыток. Неделя нечеловеческих мучений. Почему мы должны считать этого человека посланником божьим? С чего мы взяли, что они говорят волей Иисуса и всех святых? Твои пальцы сжимаются в кулак, ведомые волей и единственным желанием, которое копилось в тебе долгими днями и ночами с того момента как ты обнаружил ваш дом пустым. С того момента как ты узнал, что ее больше нет. Все твое нутро, обрывки души и воспоминания слились в единогласный поток ненависти к человеку, что сделал это, к людям, что были заодно. Ты безмолвно подходишь к Фоссу, который резко встает со стула, требуя от тебя все тех же объяснений, расплевываясь, но это для тебя служит лишь очередным одобрительным звоном колоколов. Твоя рука хватает благодетеля этого города за волосы и наклоняет над горящей свечой. Свинячим воем наполняется пространство, вырываясь в открытые окна. — Посланник дьявола. Пришел передать его благодарность за все содеянное, — тебе приходится придавить его тело грудью к деревянной поверхности стола, ибо такого отчаянного сопротивления от этого жалкого и обрюзгшего создания ты явно не ожидал. Ты с трудом выуживаешь кусок бечевки из-за пояса, обвязывая ей руки епископа. — Да как ты смеешь обращаться со священнослужителем Господа нашего! — Бальтазар по прежнему пытался взять контроль в свои руки, не позволяя какому-то мелкому земледельцу творить бесчинства над его святой фигурой, но все его рывки не приносили никаких плодов: человек был явно намного сильнее его и не из знатных кровей. Ты не слышишь эти угрозы, слепо ведомый одним желанием — поставить его на место той, что покинула этот мир раньше тех, кто этого заслуживал. Ты не смог прожить жизнь с ней только из-за одного человека. Одного. Единственного. Все твое нутро закипает под гнетом ненависти и сладкого садистского желания смотреть как эта свинья умрет от своего же топора. Снова резкий рывок и часть волос остается у тебя в кулаке под очередную порцию воя боли. Решаешь схватить его за шиворот, волоча к выходу из комнаты. Твой очаг погас. Твой рассвет больше никогда не наступит. Даже солнца в душе ты больше никогда не увидишь, ибо твоя душа сгорела на костре, она теперь там, где тебя нет. Ты — пустой сосуд, который больше не наполнить внимательным зеленым взглядом, счастьем, которым он излучал. Теперь ты подобен пугалу, которое безропотно выполняет свою задачу. Ты притаскиваешь его к главному алтарю с деревянным распятием Христа, которое было одной из главных святынь. Один грубый рывок и епископ шлепается на пол, разрываясь в призывах стражи. Но тебе все равно, что он скажет и сделает. Тебе необходимо закончить начатое. Отплатить за муки той, что была для тебя всей жизнью, той, что была для тебя всем. Ты срываешь с себя плащ, который тебе уже не нужен, кладя на алтарный столик молоток и мешочек гвоздей, привязанных к твоему поясу. — Лучше молись тому, кто дал тебе право сжигать невинных, — снова хватаешь отца Бальтазара за шкирку, направляясь в сторону распятия. Эти обрехивания, стенания, просьбы, подкупы уже становятся неотъемлемой частью твоего представления, что ты даже радуешься такой жизненной силе этого человека. В этот день вся стража подалась вместе с простыми жителями в трактиры, даже большинство священнослужителей отправились в соседний городок на службу или просто пока не услышали криков епископа. — Где твой Бог, отец Бальтазар? Что же он не поможет тебе? — Ты привязываешь руки священника к распятию, подобно положению Иисуса на нем, следом привязывая все тело другим куском бечевки. Ты перестал верить в Бога, перестал надеяться на его милость и благословение. Ты перестал верить в высшую силу, которая оберегает нас и ей необходимо молиться. Для тебя не существовало больше высшего создателя, который так легко отдавал на растерзание невинных людей. — Что ты делаешь, безумный?! СТРАЖА! КТО-НИБУДЬ! СВЯТОГО ЧЕЛОВЕКА ЛИШАЮТ ЖИЗНИ! — с каждой минутой его крики становились все отчаянней и отчаянней. Для тебя это все пустое и бессмысленное. А что она чувствовала, когда ее плетьми били пока не показывались кости позвоночника? Как она перенесла все это? И почему не смог быть рядом и защитить? Почему не мог спасти? Почему не послушался ее? Первый гвоздь. Вошел по самую шляпку, закрываемую разорванной кожей и хлынувшей кровью. Почему те, кому помогали не один сезон со сбором урожая, так легко отдали ее на растерзание? Почему те, кто просил помощи забрасывали ее камнями пока зажигали солому у нее под ногами? Второй гвоздь. Вошел после третьего удара молотком под хруст кости, на которую натолкнулся. — Святая дева Мария! Что здесь происходит?! ОТЕЦ БАЛЬТАЗАР! Я Зову помощь! — за спиной ты услышал женский крик и тебе не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что это одна из настоятельниц, что помогала в уборке помещений. Ты слышишь ее быстрые шаги и скрип двери, которая тебя всегда раздражала этим звуком. — Ты забыл: domine Iesu Christe, Fili Dei, miserere mei, peccatoris, — угрозы Фосса сменились стенаниями, слезами, завываниями и криками мольбы. Третий гвоздь и последний. Пошел в обе стопы поле пятого удара под оглушающий крик при хорошей акустике храма, хотя ты все же отчетливо слышал хруст костей, которые затрудняли вбивание последнего гвоздя. — Где же твой Бог, святой отец? Где же его спасение во благо твоих деяний? — вместо ответа лишь крики и мольбы человека, который погубил семьсот невинных жизней, человека, который истязал твоего любимого человека и лишил ее жизни, не имея на это никакого права. Ты разрываешь мокрую рубаху, которая уже успевает пропитаться кровью, стекающей с ладоней вниз. Одно неспешное движение и ты берешь в руку нож, принимаясь вырезать на груди епископа букву за буквой, выводя в финальную фразу: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti и на последней букве резким движением вспарываешь его живот, заканчивая свое произведение месте под топот многочисленных ног.
