Дышу тобой

Определенно эта атмосфера не нравилась Клариссе Ковалевой. Она до ужаса обожала школьную библиотеку, там, где тишина и уют, где запах старых фолиантов, где легкое шуршание страниц. Это, пожалуй, было ее самое любимое место во всем пансионе. Только там она могла спрятаться от Блэка, который не упускал шанса ее задеть, просто потому, что он вряд ли вообще посещал библиотеку. Сейчас же все срывалось с петель. Вокруг полная неразбериха, хотя учителя и пытаются успокоить паникующих детей. Так шумно, что хочется просто заткнуть уши руками и зажмуриться. Чтобы просто не видеть всего этого. Клэри сейчас мечтала лишь об одном. Чтобы все вокруг стало одним лишь страшным сном. Вот сейчас она просто распахнет глаза и будет в своей постели. Но это лишь мечты. Это только лишь мечты. Антонина Гавриловна раздает старостам указания, но Клэри почему-то не трогает, словно чувствует, что сейчас лучше ее не трогать. Ковалева лишь спокойно смотрела в разноцветную толпу невидящим взглядом, стараясь не думать ни о чем на свете. Хоть пару секунд. Она свернулась клубочком в теплых объятиях Лекса, как маленький котенок у печи. Она так по этому соскучилась. Как обычно. Сидеть в объятиях лучшего друга и чувствовать себя в некотором подобии безопасности, пока Самойлов перебирает пальцами ее спутанные волосы. Ей сейчас не хотелось думать ни о чем. Ни о Блэке, который сейчас стоит в паре метров от нее. Ни об Энж, которая прижимается к его голой груди. Ни об уродливой «татуировке», украшающей ее руку. Ни о чем. Абсолютно. Она просто устала от этого всего. Устала от ощущения постоянной опасности, устала от непонятного отношения Блэка к ней, устала от собственных непонятных чувств. Но неприятно покалывающее запястье не давало ей забыть обо всем дерьме, которое творилось в ее жизни. — Клэри, что с тобой происходит? Мы перестали общаться, я уже и не помню, когда мы в последний раз разговаривали, — проговорил Лекс куда-то в ее макушку. Лекс внимательно посмотрел на маленькую хрупкую девушку в своих объятиях. Они явно не слепые и видят, что с ней происходит. С самого начала года он наблюдал за тем, как девушка медленно тухнет, все реже и реже он видел в ее глазах привычный любопытный огонек, который он так любил. Она изменилась, а он был слишком занят своими личными проблемами, чтобы просто спросить, как у нее дела. Он был так сильно поглощен самим собой, что не замечал, как эта хрупкая маленькая девушка рассыпается на глазах. Они перестали вместе засиживаться в библиотеке, потому что Лексу больше не было совершенно никакого дела до учебы. Ему не нужно было по сто раз подряд объяснять темы по химии, которую он не понимал. Просто учеба была последним фактором, который его интересовал на данный момент. Неужели он просто забыл про нее? Хотелось просто разорвать себя на части, потому что он понял это только сейчас. Сейчас, когда она напуганная прижималась к нему в поисках защиты и утешения. — Все в порядке, Леш, — пробормотала она. — Я просто устала, эти заботы старосты меня измучили. Леш. Только она еще могла его так назвать. До класса восьмого его все именно так и называли, а потом его начало раздражать это имя. Оно казалось ему таким до ужаса простым и банальным, что он решил, что станет называть себя Лексом. Это казалось ему невероятно стильным и модным. Только Клэри звонко смеялась, когда услышала их с Кириллом просьбу называть их Киром и Лексом. Сказала, что они дураки и продолжала их называть Лешей и Кирей, что до ужаса злило их обоих. Но сейчас, когда она произнесла вот это «Леш», стало отчего-то так тепло внутри, так уютно. Она была для него больше, чем другом. Она была для него сестрой. И он прекрасно знал ее. Знал настолько, чтобы понять, как бессовестно она сейчас ему лгала. Из Клариссы Ковалевой никогда не получилось бы лгуньи. Она слишком светлая для этого. — Я прекрасно знаю, что ты сейчас мне врешь, Ковалева, — проговорил он, улыбнувшись уголком губ. — Но я не буду на тебя давить. Захочешь — расскажешь сама, хорошо? Только расскажи, если вообще полный пиздец настанет, хорошо? Она лишь крепче прижалась к нему, чувствуя себя хоть немного нужной, хоть немного важной. Ей этого так не хватало. Она жила последние месяцы в полнейшей черноте, тьме, как цветок в темнице. И Лекс сейчас, сам того не подозревая, стал для нее лучиком света. Единственным за долгое время. Она чувствовала, что ему действительно важно, что с ней происходит. Ему важна она. А она даже не спросила, как у него самого дела. Как он себя чувствует. Все ли в порядке у него. Гребанная эгоистка. — Клэри, пообещай мне, что расскажешь, — строго проговорил Самойлов, вызвав у Клариссы непроизвольную улыбку. — Обещаю, — буркнула она, прекрасно понимая, что не сможет сдержать этого обещания. — Леш, что у тебя с Алисой? Он посмотрел на Волкову, которая так тепло улыбалась, съёжившись в объятиях своего брата. Он не смел подойти к своей девушке в такой теплый момент единства их семьи. Он не хотел это портить. Он не смел вообще сейчас даже просто спросить в порядке ли она, потому что этим самым разрушил бы такой редкий момент. Она улыбается. Лиса улыбается. Что-то из области фантастки в последнее время. Не той вежливой улыбкой, выдавленной практически силками из себя, а искренней, такой родной и знакомой, что что-то сжимается внутри, когда он смотрит на нее. И что-то так отчаянно грызет, потому что она так улыбается не ему. Нужно быть самым настоящим идиотом, чтобы не заметить, как Фролов смотрит на нее. На его девушку. Его, Лекса. Тупому было понятно, что он влюблен в нее. И он был бы идеальным вариантом для Лисы. Богатый. Устраивающий ее брата. И это настолько злило Самойлова, что хотелось просто выть. Но он так же прекрасно понимал, что если Алиса хотела бы быть с Фроловым, то она давно была бы. У нее была туча поводов порвать с ним. Но она рядом. Лексу приятно было думать, что это что-то значит. Он не понимал, как за такое короткое время смог вляпаться в эту девочку по уши. Так, что уже не представлял себя без нее. Без ее объятий, без ее звонкого смеха, без ее длинных рассказов о ее тренировках. Она стала центром. Центром его жизни. И сама, наверное, этого не заметила. — Я не знаю, что с ней происходит, Клэри, — хрипло проговорил парень. — Она говорит, что все в порядке, но я-то вижу, что это не так. Она часто не слушает меня, уходя куда-то в себя. Я так виню себя, что просто уже не знаю, что делать. Из-за меня она поссорилась с братом. Я пытался поговорить, честно, но она просто-напросто пресекает эту тему. Очень надеюсь, что сейчас, когда она помирилась с ним, все станет так же, как было. Я просто уже не могу смотреть на ее потухшие глаза. Говорить об этом с Клэри было легко. Слова, которые душили его последние дни, просто вырывались наружу. Может, ему просто нужно было это. Поговорить с кем-то, кто просто выслушает и поймет. Кто не будет осуждать. Был, конечно, Кирилл, но он был далек от этой романтической темы, хотя и сох по какой-то таинственной незнакомке уже который год. Клэри была идеальным вариантом. Она сможет помочь ему разобраться со всем этим. Он просто уже не мог держать все это в себе. Просто он видел ее каждый день, обнимал, целовал и понимал, что все это совсем не то. Он не чувствовал ее, хотя бывало так, что она тянулась к нему так страстно, словно глушила в себе что-то, пыталась отвлечься. И он давал ей это. Хотя не хотел. Он хотел, чтобы она поделилась с ним, чтобы считала его тем, кому можно довериться. — Дай ей немного времени, — задумчиво сказала староста, — на нее слишком много всего навалилось за последнее время. Я думаю, что она просто не хочет грузить тебя всем этим. Пускай она разберется со всем этим сама, последнее, что ей нужно, это чтобы кто-то лез ей в душу. Сейчас, когда у них с братом все хорошо, полагаю, что все будет хорошо.

***

— Боже, я так испугалась, что выбежала совершенно без макияжа, — возмущалась Анжела Соколовская, изрядно достающая тем самым Максима. — Кому нужно было поджигать пятый этаж, где только твоя комната, комната страшилы и пара заброшенных кабинетов? Логичнее же было бы хотя бы спалить кабинет физики. Слышал, Макс? Она страшила. Какого хуя он тогда вылизывал каждый сантиметр ее тела? Какого хуя позволял ей кусать себя, царапать, оставлять багровые засосы на своем теле? Какого хуя ты успокаивал ее, боясь за ее жалкую жизнь больше, чем за свою? И какого долбанного хуя тебя сейчас распирает от злости, потому что она лежит в объятиях Самойлова? В его гребанной рубашке. Она была на нее слишком большой. Энж часто брала его рубашки, но на ней они смотрелись до ужаса сексуально, потому что малейший наклон открывал вид на упругую задницу. Кларисса Ковалева была слишком маленькой для его рубашки. Как в мешке. Рукава были слишком длинными, поэтому гармошкой собирались на локте. Сама рубашка доходила до середины бедра, оголяя лишь пару бледных худых ног, которые сводили его с гребанного ума. Он пытался понять. Пытался осмыслить то, что произошло. Но нихрена не получалось. Не получалось, потому что взгляд был прикован к руке идиота Самойлова, поглаживающей русые локоны девушки, которые были слишком растрепаны, потому что именно он совсем недавно зарывался в них пальцами. Именно он целовал эти покусанные губы, а если ворот рубашки был бы чуть-чуть приоткрыт, то Самойлову бы предстал вид на огромный синий засос, оставленный им на ее шее. Она вся в этих засосах. Как и он. Блэк хотел этого. Хотел, чтобы каждый, кто посмеет раздеть ее, видел, что она его. Его, блять. Он просто еще не наигрался. Он обязательно прекратит это. Прекратит, как только ему надоест. Надоест ловить губами ее сладкие стоны, надоест слушать свое имя, слетающее с ее губ, надоест чувствовать ее губы везде, ее тонкие пальчики, зарывающиеся в его волосы. Все это совсем скоро просто-напросто надоест. Дело времени. Только пусть он уберет нахуй от нее свои руки. Иначе он вырвет их с корнем. Иначе он просто разобьет ему лицо. Иначе он просто убьет его прямо сейчас. Что это такое, Блэк? Что сейчас разрывает на мелкие кусочки внутренности, выворачивая наизнанку? Он понятия не имел. Он вообще старался не думать. Потому что было практически невозможно. Она могла умереть сегодня. Второй раз за последний месяц. Если бы его не было с ней, она бы не выжила. Она бы не смогла выбраться из комнаты. Эта мысль больно стучала в висках. Кларисса Ковалева могла сдохнуть в этом пожаре. Он прикончит собственными руками того, кто это сделал. Когда узнает. А Максим обязательно узнает. Если будет нужно, то из-под земли достанет того, кто это сделал. Будет бить до тех пор, пока этот человек не начнет харкать собственной кровью, задыхаясь. До тех пор, пока не увидит в его глазах обреченность и понимание того, что он переступил дорогу не тому человеку. Максим Блэк всегда добивается своего. Поймал ее взгляд на себе. И дальше совершенно необдуманно. Совершенно по-детски. Хотел, чтобы она почувствовала. Чтобы тоже почувствовала… это. Он хотел после этого посмотреть ей в глаза, чтобы убедиться. Чтобы понять, что он не один это чувствует. Чтобы она выдрала из него это. Резко притянул к себе Энж, впиваясь в ее губы грубым поцелуем. Она даже не сопротивлялась, мгновенно ответив. Целовать Энж было приятно, хотя он и ненавидел едкий привкус табака. Он пристроил руки на ее заднице, практически полностью оголенной из-за короткой ночнушки. Крепко сжал так, что девушка сдавленно простонала ему в рот. Анжела Соколовская могла бы отдаться ему прямо здесь, если бы он сильно захотел. Если бы он сильно захотел, то она опустилась бы на колени и взяла в рот. Перед всеми. Не посмела бы отказать. Никогда. Она слишком сильно и давно в него влюблена, чтобы в чем-то ему не угодить. И ее язык сейчас старательно, умело проникал в его рот, доставляя ему удовольствие. Она это прекрасно умела. Так искусственно. Так безжизненно. Кларисса Ковалева дрожала от каждого его движения, она искренне стонала, неумело целовала его губы. Она выгибалась навстречу его рукам, его губам. Ковалева любила зарываться пальчиками в его волосы, поглаживать их, легонько потягивать. Так нежно. Так наивно. Так до ужаса приятно, что он сам старался сдерживать себя, чтобы не задрожать, как сопляк. Чтобы не нагнуть ее, потому что от одного только ее поцелуя, член стоял колом. Анжеле пришлось бы немного больше постараться для такого эффекта. Какого хрена? Ты сейчас думаешь о заучке, Блэк? Ты, целуя Энж, думаешь о странной несуразной дурнушке? Совсем спятил? Зверь лишь брезгливо дернул губой, оголяя длинные клыки. Он не позволял внутреннему голосу так отзываться о Ковалевой. Он защищал ее. В самом Максиме Блэке равноправно умещались все личности, которые боролись друг с другом. Каждый день, каждую секунду, каждое мгновение. И от этого становилось тошно. Он слишком устал от этого внутреннего противостояния. Это все было слишком для него. Все это заставляло его еще сильнее прижимать к себе Соколовскую. Ему было плевать, что еще чуть-чуть и у нее захрустят ребра. Но он хотел выбить из себя лазурные глаза и чувственные губы. Хотел вырвать вместе с корнем, буквально трахая своим языком рот Соколовской. На ее сочной заднице обязательно останутся два огромных синяка от его ладоней, но ему было поебать. На нее. На все, что с ней связано. Сейчас она служила лишь отвлечением. И пока плохо работала. — Макс! — знакомый голос прозвенел в ушах, а затем кто-то резко дернул его за плечо, оттаскивая от Соколовской. Злость вперемешку с неконтролируемой яростью врезалась в сознание. Хотелось прямо сейчас придушить того, кто это сказал. Мгновенно пригвоздить к стенке за то, что тот посмел его отвлечь. Просто, как сумасшедший. Как бешеный зверь. Готов был рычать на каждого. Что с тобой происходит? Какого хрена это сейчас было? Все сейчас чуть не поплыло перед глазами, но он сумел сфокусироваться на выделяющихся глазах Фролова, напряженно вглядывающегося в его лицо. Ник. Меньше всего Блэк хотел, чтобы Фролов посчитал его за умалишенного. Меньше всего он хотел, чтобы Ник увидел его растерянным. Испуганным. Именно это сейчас Блэк и чувствовал. Испуг. Хотя вряд ли он когда-то себе в этом признается. Он боялся тех эмоций, которые теплились глубоко в груди, подпитывая его зверя. Светлые эмоции. Темный зверь, который непременно запятнает их своей чернотой. Разорвет в клочья. Потому что он — Блэк. Блэк. Блэк. Блэк. — Чего тебе? — рыкнул он, кинув беглый взгляд на Ковалеву. Ему до одури нужна была ее реакция. Ему нужно было увидеть то знакомое с детства презрение, ненависть в ее глазах. Нужно было убедиться в том, что его это совершенно не трогает. Но она не смотрела. Она полностью игнорировала его существование, хотя до этого он ловил на себе ее испуганные, потерянные взгляды. И он чувствовал их кожей. Они обжигали, но не оставляли ожогов. Сейчас она не смотрела. Упорно игнорировала, заставляя его смотреть лишь на ее светловолосый затылок. До скрипа зубов бесила. Сука. Сука. Сука. Посмотри сейчас на него. Максу необходимо, до спертого дыхания, до гребанной дрожи, потому что он должен, обязан выковырять из себя это чувство. Он видел лишь ее макушку и руку Самойлова, приобнимающую ее за плечи. И эта рука настолько раздражала, что хотелось просто вырвать ее с корнем из суставов, слышать этот хруст. И этот зверь где-то в глубине души так выл, так желал, так чертовски хотел этого, что клетка едва-едва могла сдерживать его. Блэк чувствовал, как он рвался. Чувствовал все до малейших деталей, потому что это было так глубоко внутри, что каждое лязганье цепи заставляло его чувствовать пронизывающую боль. — Отойдем, — хрипло проговорил Никита, выжидающе глядя на Блэка. Он знал его слишком хорошо, настолько хорошо, что сейчас этот пронизывающий взгляд зеленых глаз раздражал, потому что он видел его насквозь. Видел его слабость. Видел отрешенность. Но одна из главных причин, почему Ник был и остается его лучшим другом — он никогда не задает неудобных вопросов. И Макс это ценит. — Может ты уже перестанешь вести себя, как загадочный долбаеб, и объяснишь нормально, что там такого могло случиться такого, что ты оторвал меня от Энж? Раздраженно. Резко. Как всегда. Никита молча расстегивает дорогущие запонки на своей идеальной рубашке и вытягивает в его сторону жилистую руку. На запястье была выбита красным буква «М». Уродливая, с завитушками буква ярким пятном выделялась на темной коже парня, но она совсем не похожа. И что это еще значит? Что, черт возьми, это значит? Мысли Блэка хаотично роились в его голове, не давая никакой толковой возможности сосредоточиться хоть на чем-то. И тот факт, что Ник молчал только все больше и больше усугублял положение. Давай уже. Объясни, что, черт подери, произошло, иначе Макс не выдержит. Итак уже на грани. На грани срыва с катушек. — Блять, Ник, говори уже, а то я решу, что ты тайно в меня влюблен и решил набить татушку с моим инициалом, — рыкнул Максим. — Я не имею ни малейшего понятия, как эта поебень оказалась на моем теле, и что она значит, — произнес Фролов напряженно, застегивая запонки. — Только вот эта буква появилась не только на моей руке, такая же хрень есть и у Алисы, и у Ковалевой, судя по тому, как она старательно прячет от своего дружка свое запястье. Быстрый взгляд на Ковалеву и тут же прошибает ярость, гнев, злость. И он уже не может сдерживать эти эмоции. Потому что рядом с Ковалевой стоит человек, которого он презирает, которого ненавидит, которого он уже смешал с дерьмом столько раз, что ему пора бы уже понять, что к Клариссе Ковалевой нельзя ему соваться и на пушечный выстрел. Олег, блять, Туманов. Он что-то заинтересованно спрашивал у нее, а она улыбалась ему в ответ, отвечая на его вопросы. Какого хуя? Какого хуя это значит, Ковалева? Ты сидишь в его рубашке, на твоем теле его следы, ты пахнешь его духами, ты спала с ним в одной постели. Почему сейчас улыбаешься этому белобрысому херу? Хотелось ему врезать. Зверь истошно выл, запрокинув голову, давая ему зеленый сигнал. Хэй, Блэк, я готов, ты же тоже хочешь начистить морду этому ублюдку, да? Так какого же хрена ты сейчас стоишь столбом и не можешь сдвинуться с гребанного места? Такая искренняя улыбка. Буквально прошибает током. Она уже не сидит в объятиях Самойлова, она села на скамеечку, оперившись на спину, и внимательно смотрит на Туманова. Чуть ли не заглядывая ему в рот. Хочется подойти и хорошенько ее встряхнуть. Сука. Она смеется уже, а не улыбается. Ему кажется, что он даже отсюда слышит ее заливистый смех. Она смотрит так на Туманова, как никогда в жизни не посмотрит на него. Похуй на Туманова. Он считает его главным подозреваемым. Он считает его виноватым во всем этом. И Блэк это обязательно докажет. А пока Кларисса Ковалева и на шаг не приблизится к Туманову. Он запретил. И это даже не обговаривается. — Вот сейчас и проверим, — произносит Блэк, закусывая нижнюю губу. Протискивается через толпу, буквально расталкивая всех стоящих на его пути локтями. Он хотел проверить, хотел убедиться, что бледную кожу Клариссы Ковалевой не покрывает эта метка, что это что-то другое, совсем не связанное с ней. Что эта девушка не вляпалась в это дерьмо по уши, что ей ничего не грозит. Да, Блэк? Какого хрена тебя это вообще волнует? Боишься, да? Боишься, что проебешь вот это настоящее, что в тебе есть? Боишься, что ее укусы сойдут с твоего тела? Боишься, что она уйдет? Нет. Нет. Нет. Он ничего не боится. Ни-че-го. Вот они. Испуганные лазурные глаза. Смотрят прямо в его с таким непонятым чувством. Он не может его распознать. Презрение? Боль? Обида? Но он не может оторвать от них взгляда, и, кажется, что этот момент длится вечно. Кажется, что ее взгляд медленно выцарапывает из него его душу, приручает того зверя, который пару мгновений назад рвал и метал от всепоглощающей ярости. Один взгляд и все полетело к чертям. Как только она видит его рядом, улыбка мгновенно слетает с лица. Кусает губу. Ту самую губу, которую пару часов назад кусал он сам. Она переживает. Думает, что сболтнет лишнего? Боится за своего благоверного? — Ты чего-то хотел, Блэк? — спрашивает она, приподнимая в немом вопросе левую бровь. Да. Тебя. — Нам надо поговорить, Ковалева, — шипит он, хватая ее за тонкое запястье. — Прямо сейчас.