The Blood

Снова скучные белые стены больницы. Снова бесконечные очереди. Снова анализы. Снова липнущий к одежде, коже, волосам страх. Им пропитан каждый дюйм штукатурки. Снова хочется развернуться и сбежать. Снова. Снова. Снова. Но я лишь прибавляю громкость и затыкаю уши наушниками, потому что, если сегодня я не дождусь своей очереди, то завтра, возможно, не проснусь. Я понятия не имею, как это все произошло, но одним утром я проснулся в другом мире. Нет-нет, практически все осталось прежним — и планета в целом, и старая забегаловка напротив нашего дома. Изменились мы сами, а вернее то, что находится внутри нас. Непонятно откуда взявшаяся и неизвестная науке болезнь поражала совсем не мозг. Она отравляла кровь. Больные умирали долго и мучительно, корчась в судорогах и бредя. Один за другим. И никто не знал, болен ли он или нет и как можно обезопасить себя от заражения. Затем люди ополчились против бездействия правительства. Они выходили на улицы городов, жгли ратуши, крушили и кричали, судорожно тряся плакатами с призывными надписями вроде «Спасите наши души». Президент уверял, что лучшие ученые Америки проводят экстренные исследования, но о результатах говорить пока рано. Мы ждали. Ждали два мучительно долгих месяца.  Моя младшая сестра Салли умерла за день до того, как объявили о том, что решение проблемы найдено. Ученым удалось создать более безопасный и контролируемый прототип вируса, понять его действие и саму суть. Я никогда особо не вдавался в подробности, потому что все и так предельно ясно — зараженный начинает чувствовать слабость, бледнеет, часто теряет сознание и впадает в апатию. А затем из строя начинают выходить отравленные органы и наступает смерть.  Но есть люди, чья кровь вырабатывает особые антитела, способные противостоять вирусу. Иммуны. На них была последняя надежда, потому что, кроме как переливания крови иммуна к больному, другого лекарства мы пока не имели. Все, абсолютно каждый, были принуждены к осмотру. Гигантские очереди выстраивались к медицинским центрам. И все снова ждали.  И я не мог поверить своим глазам, когда на моем запястье был защелкнут красный браслет с надписью «заражен».  Я буквально провонял запахами больниц. Миллионы анализов, миллионы исследований и ни одного подходящего иммуна.   Это было самое ужасное время в моей жизни. Ложась в кровать, я долго не мог заснуть, потому что я чувствовал, как отравленная кровь течет по моим чернеющим венам. Как внутри меня течет яд. Меня тошнило и крутило, я обливался холодным потом. И только тогда я ощутил, как отстойно быть запертым внутри тела, этой шаткой и ненадежной конструкции, которая обрушивается, стоит лишь открутить один-единственный винтик. Но вот, когда казалось, что надежда была потеряна, отыскался он.  Наша первая встреча произошла в стенах больницы. Взлохмаченный, растерянно улыбающийся, в потертых джинсах и с бегающим по сторонам взглядом, он протянул мне руку и представился: «Томас». Томас. Томми. Мое лекарство от смерти. Он переехал жить ко мне, потому что был абсолютно одинок. Однажды Томас рассказал мне, что три месяца назад, когда эпидемии только начинались, он потерял своего парня. Минхо, кажется. Ну, а я кивнул ему на стоящую на комоде урну с прахом моей маленькой сестры. Так и подружились. Я быстро привык к Томасу. Он казался очень заботливым, хоть я и не любил, когда он обращался со мной как с безнадежно больным. А в благодарность он терпел мой отвратительный характер, за которым я очень долгое время пытался скрыть поганую, совершенно не нужную мне влюбленность.  В старшей школе мне нравились некоторые девчонки. Но я велся скорее на их умилительные мордашки и короткие юбки, упуская то самое главное, что я неожиданно для себя нашел в Томасе и что постарался запереть глубоко внутри себя, но оно всё не запиралось.  Однажды, когда я в очередной раз почувствовал недомогание, он молча вытащил из тумбочки специальный аппарат, представляющий собой трубку, присоединенную к небольшому пульту управления, на концах которой было по игле, усадил меня к себе на колени (трубка не была достаточно длинной) и принялся ощупывать теплыми пальцами мою руку, отыскивая вену. — Почему ты согласился на все это? — спросил я, сжимая и разжимая кулак. — В детстве я жутко мечтал стать Суперменом и спасать людей. Но стал программистом. И знаешь, сейчас я понял, что мне хватит и одной жизни, — ответил Томас с улыбкой, вводя в вену иглу.  Из моего горла вырвался стон, стоило мне только почувствовать, как его кровь избавляет меня от яда, согревает и розовит кожу. Черт. Я поспешно зажал рот ладонью и зажмурился, отчаянно надеясь, что Томас оглох именно в ту секунду и ничего не услышал.  Стыдно признаться, но этот процесс не раз заводил меня. Может, это было одним из побочных эффектов процедуры, но факт оставался фактом — мой обновлённый организм реагировал на нее возбуждением.  — Вот и все, — сказал Томас, вынимая и мою, и свою иглу, чтобы выкинуть их в мусорную корзину. На его мягкий негромкий голос мое тело отозвалось волной мурашек. — Ньют? Мало что соображая, я подался вперед и нашел его губы своими. Томас, кажется, даже не был удивлен. «Вот и все», — подумал я, почувствовав, как в мою грудь уперлись его ладони, но в ту же секунду его сжатые губы дрогнули и ответили.  У меня сорвало стоп-кран. У нас обоих сорвало.  Наши поцелуи были жадными, резкими, до боли в легких непрерывными. Я несдержанно застонал, когда Томас прижался губами к шее, оставляя засос, и сильными пальцами сжал бугорок на моих джинсах.  Я даже не заметил, как мы остались без одежды. Кожа к коже. Тело к телу. Я чувствовал его руки везде. Томас вел себя уверенно и решительно, я же не понимал, какого черта мне нужно делать в следующую секунду. Меня перевернули на живот. Захлебнуться ощущениями, вцепится пальцами в смятую простынь, зубами закусить уголок подушки и послушно расставить ноги. Плавные толчки, скрип ветхой односпалки, жар, тихие стоны и соленый вкус пота на искусанных губах. Оргазм. После этой ночи мы не разговаривали чуть больше недели. Даже не смотрели друг на друга. Он чувствовал себя предателем, я — идиотом.  «Ты не должен хоронить себя вместе с ним, Томас». «Жизнь продолжается».  «Думаешь, он был бы рад, если бы из-за него ты страдал всю свою жизнь?»  Но вместо этого не к месту слетевшее с языка: — Ты нужен мне.  Стоявший у плиты в своем неизменном клетчатом фартуке, Томас повернулся и вздохнул, улыбнувшись так тепло, что у меня невольно подогнулись ноги от осознания того, что сам-то я ведь тоже нужен. Он даже не вытер руки полотенцем и притянул меня к себе, целуя и пачкая мои волосы мукой, оставшейся на пальцах. От Томаса пахло надежностью, домашней выпечкой и хозяйственным мылом. — Выйдешь за меня? — как бы невзначай спросил он за одним из обедов спустя еще одну неделю, и я поперхнулся и закашлялся.  — Я… можно мне подумать? — А если так? — не растерявшись, Томас встал из-за стола и упал передо мною на одно колено, вытащив из кармана домашних шорт простенькое обручальное кольцо. И улыбнулся своей чертовой улыбкой, перед которой я не устоял еще ни один раз. — Хорошо, — напряженно выдохнул я, кривовато улыбаясь в ответ и позволяя надеть кольцо на свой палец. — Как-то это все… слишком странно. — Ты слишком счастлив, чтобы понять, что ты действительно счастлив, — с радостной лыбой выдал Томас, чуть ли не прыгая на месте от радости. И я не мог с ним не согласиться. За четыре дня до того, как мы должны были расписаться (ни о каких грандиозных мероприятиях и речи идти не могло), Томас умер. Споткнулся в своем офисе обо что-то и налетел виском на угол тумбы. Вот и все. Я забрал его тело из морга домой. К нам домой. Уложил на кровать и обессиленно рухнул рядом, задыхаясь от слез. А на следующий день заказал на все имеющиеся у меня деньги цветы и разложил их вокруг Томаса. Или с его смерти прошло дня три? Не важно. Вся небольшая комнатка была завалена цветами, а продавец прибывал просто в каком-то восторженном ужасе от выручки. Все, что я хотел, когда вся моя жизнь, все мои надежды и мечты разбились вдребезги, а счастье свернуло по неосторожности шею, — это умереть. От того, чтобы наполнить ванну теплой водой или достать из кладовки веревку, или накупить снотворного в ближайшей аптеке меня останавливало одно-единственное обещание, данное Томасу. — Обещай, что если вдруг со мной что-то случится, ты продолжишь жить. В больнице хранятся запасы крови. Думаю, их хватит до того времени, когда ты найдешь другого иммуна, — тихо говорил он, когда мы лежали под одним одеялом, и водил пальцами по моему лицу. — Что за чепуха? — в ответ на его слова рассмеялся я, даже не подозревая, что его слова окажутся предзнаменованием. — Пообещай. — Обещаю, — сдался я, чуя, как в затылок дышит подступающая и беспричинная паника. Поэтому я придумал другой способ. — Здравствуйте, — безразлично бросаю я, когда очередь доходит до меня, и вхожу в просторный светлый кабинет. Красные глаза и отстраненный от всего взгляд спрятаны за стеклами темных очков. — Здравствуйте, Ньютон, — тут же узнает меня врач и, отмечая что-то в своем списке, велит медсестре передать мне контейнер с иммунной кровью. Его, Томаса, кровью. — Мы уже ищем вам нового иммуна. Позвоним, как только появятся результаты. Этой крови должно хватить. Но не будьте расточительными — с вашей третьей стадией шутки плохи. — Благодарю. Это все, что есть? — Да, — кивает седой головой врач и вновь возвращается к своим бумагам. — Сочувствую, — тихо говорит он, когда я застываю в дверях. Молча киваю и, покрепче сжав ручку контейнера, выхожу из кабинета. Склянки позвякивают своими стеклянными боками. Придя домой, я запираю дверь и выбрасываю ключ в мусорное ведро — все равно он мне больше не понадобится. Я никогда не вернусь в этот гребаный отравленный мир. Первая склянка зависает над раковиной. Я в нерешительности кусаю потрескавшиеся губы, крепче перехватывая пальцами узкое горлышко. Подумать только, в каждой капле этой крови — час моей жизни, но знаете, мне не нужна из него ни одна секунда. Поэтому я разжимаю пальцы. Стекло со звоном разлетается на мелкие кусочки, кровь забрызгивает белоснежное дно, стекает по краям, остается на стенке. — Прости, — зачем-то шепчу я, но этот шепот, оказавшийся криком, ударяет по ушам. Я хватаю склянки одну за другой и разбиваю их об раковину. Одну за другой. И с ужасом смотрю на залитые кровью стены, пол, зеркало над раковиной, прижимая ладонь ко рту. Руки тоже в крови. В крови Томаса. Я кричу не своим голосом, стараясь подавить приступ тошноты. Пустой уже на протяжении трех дней желудок болезненно сжимается, а перед глазами все плывет. Негнущиеся ноги несут меня прочь. Нет. Страх делает это. Цветы уже начали вянуть, и какофония терпких ароматов щекочет нос. Я даже не замечаю среди запахов роз, лилий и георгинов еще один, инородный, но не менее значимый. Запах разлагающегося тела. Я сминаю ступнями нежные лепестки, пробираясь сквозь цветочное море, и опускаюсь на белоснежные простыни рядом с Томми, который будто бы уснул в неудобном положении. Только кожа бледнее обычного, пушистые ресницы не подрагивают от размеренного дыхания, а губы не шепчут какую-то бессвязную чепуху. Но он все равно невероятно красивый, мой Томас, и даже проступившие на коже отвратительные фиолетовые пятна не испортят этого. Касаюсь пальцами его густых волос, веду вниз по щеке, бережно оглаживая россыпь родинок. Его ночное небо стало кладбищем звезд. Скольжу по синим узорам вен, каждую из которых я знаю наизусть, и переплетаю наши пальцы. На безымянном — обручальное кольцо. — Я ведь подыскал нам недорогую квартиру в Нью-Йорке. Мы могли бы уехать из этой дыры, но один я не хочу, — шепчу я, ложась рядом. Я люблю болтать перед сном, а Томми просто слушает, постепенно засыпая. — Но ведь ты тоже хочешь этого. Правда? Не молчи, прошу, — уверенность в моем голосе сходит на нет, и он становится сиплым, дрожащим. Жалким. — Пожалуйста, Томми, не молчи. — Сжимаю ткань на его футболке, утыкаясь влажными глазами в неподвижную грудь, и прислушиваюсь к тишине, доносящейся из ее глубины. У меня уже не осталось сил ни на что. Меня самого больше не осталось — одна лишь всепоглощающая горечь. Внутри меня что-то медленно и неотвратимо меняется. О, это ощущение мне прекрасно знакомо. Кровь будто становится гуще, давит на вены, чернеет. Совсем скоро начнутся судороги, затем — галлюцинации и ломящая боль во всем теле, далее начнут выходить из строя органы, а потом… Настанет наше «долго и счастливо». Не в этой вселенной, но настанет, я уверен. Поэтому мне совсем не страшно засыпать. Три,

два,

один.

***

Одно новое сообщение.

От кого: Доктор Стэнли Текст сообщения: Ньютон, вы большой счастливчик! Мы нашли вам иммуна. Перезвоните сразу же, как появится возможность.