Оранжево-приторный

      Он не помнил точно, когда это слово впервые всплыло в его сознании, но знал наверняка, что оно появилось из-за Джуди Хоппс, которая каждое утро просыпается на кровати в другой комнате, сладко потягивается, затем идёт в душ, насухо вытирается полотенцем с его инициалами, заваривает кофе, грызёт морковку, быстро листая новостные каналы на небольшой коробке телевизора, ставит на стол перед диваном – на котором он спит – поднос с бифштексом и уходит, на бегу завещая ему быть в офисе поскорее. И всё это время она пахнет оранжево-приторно. Оранжево – потому что морковью, той самой, которую выращивают на пригородных фермах. В общем, там, откуда Джуди Хоппс родом. Приторно – потому что запах невообразимо сильный, пробивающий любой насморк, заставляющий чихать и тереть нос. Хуже всего, когда нос болит после очередного задержания, в ходе которого по морде прилетает, конечно же, не бравому офицеру Джуди.       Он впервые заметил, что от неё невообразимо оранжево-приторно пахнет, когда они перевозили вещи на общую квартиру в центре. Ему было неловко ловить случайно обрывки разговоров соседей, каждый из которых на свой лад и мотив твердил: «Лис с зайчихой, видано ли». Он видел ещё, как чуть поднималась шёрстка Джуди, которая тоже слышала, тоже понимала и гораздо больше, чем он, смущалась. Она чувствовала себя как-то неправильно, ощущая косые взгляды, искала причину в себе и от этого всякий раз, таща в квартиру очередную коробку с вещами, спотыкалась на лестнице, оступалась и точно летела бы вниз, если бы не его когтистые лапы, мягко держащие Хоппс за талию. В такие моменты лёгкие порывы ветра доносили до его носа оранжево-приторный аромат. Он морщился, пытался не чихать, чихал и говорил ей: - Смени шампунь, ради всех богов прошу. Ты не представляешь, какая это пытка для моего носа, честное слово.       А она смеялась, шла наверх быстрее и увереннее, потом и вовсе начинала перепрыгивать через ступеньки и всегда улыбалась широко, во все зубы и, оборачиваясь на отстающего, говорила: - Отсюда не чувствуешь, Ник?       Сидя вечером на новенькой блестящей кухне он рассказывал ей анекдоты, шутил и травил какие-то старые байки, в которые и сам не верил. А она слушала, снова хохотала, но потом отвлекалась на секунду и вспоминала о чём-то своём, заячьем. Ему было отчасти обидно, что не в его силах прочитать её мысли, успокоить и шепнуть на ухо пару ободряющих слов, которые разом развеют все сомнения. Кто бы развеял его. Пожалуй, этого он точно хотел от Джуди, пусть сам себе и не признавался.       Ему много чего хотелось от жизни, по правде говоря. Хотелось бы, чтобы все эти лестничные сплетни оказались правдивыми, хотелось бы, чтобы Хоппс обнимала его не по-дружески, хотелось бы, чтобы она пустила его спать в свою постель, а не на диван – пусть тот и гораздо удобнее, а когда разложен, так ещё и шире. Но они снимают квартиру вдвоём не потому, что им больше жизни нужно каждую секунду проводить вместе, не потому, что общество друг друга необходимо больше воздуха, а из-за неподъёмной квартплаты, из-за того, что обоим надоело ютиться в каморках на окраинах. И Ник Уайлд одёргивает себя: «Мало ли кому чего хочется». Да и засыпал бы он, чувствуя оранжево-приторный запах каждую ночь не из соседней комнаты, а прямо под боком?       Потом он думает о том, что так больше продолжаться не может, когда они вместе пересматривают какой-то старый черно-белый фильм, снятый в те времена, когда на киностудиях в каждом без исключения павильоне царствовали только львы и тигры. Он определённо больше не может терпеть щекочущий ноздри мех Джуди Хоппс, задремавшей у него, полулежащего, на груди. К тому же, от неё всё ещё пахнет оранжево-приторно, и он опять чихает, рассыпая по полу попкорн и случайно вырывая зайчиху из сна. Она мягко потягивается, зевает, а потом забирает плед и уходит в свою комнату, унося с собой ароматный шлейф, обещания о смене шампуня и что-то, что больше никто кроме него в ней не видит.       Вскоре на её полке в ванной действительно появляется другая бутылка, этикетка на которой гласит: «С запахом ромашки».       Но Джуди Хоппс продолжает пахнуть оранжево-приторно. Он понимает это, когда она плачет у него на плече, оставляя на новеньком сером жилете чёрные разводы туши. Ему хочется обнять её, крепко прижать к себе и долго не отпускать. Он так и делает, зарываясь носом в её шерсть и вдыхая запах, который не любит больше всего на свете. Даже не чихает, а этого, к удивлению, и не хочется. А Джуди затихает в его объятиях, несколько раз всхлипывает тихо-тихо и засыпает, сама не заметив. Ник Уайлд приносит Хоппс в её спальню, отмечает про себя, что тут пахнет в разы больше, чем от самой, и стягивает с той одежду, оставляя лежать в нижнем белье. Он хочет выйти поскорее, потому что думает, что, во-первых, невыносимо находиться в её спальне не чихая, и, во-вторых, слишком уж хороша она, его недоступная и совершенно далёкая от тех чувств, которые испытывает он. Но прежде чем исчезнуть в дверном проёме, он укрывает её одеялом и, не удержавшись, гладит опустившиеся уши. И сердитые морщинки на лице Джуди Хоппс разглаживаются.       Он так и не решился спросить, почему она плакала. Потом уже сама Джуди скажет, что так, по мелочи и из-за пустяка. Такое с ней редко бывает, добавит она, отводя взгляд в сторону. И больше не повторится, говорит, уже выскакивая за дверь, исчезая в жарком утреннем воздухе, растворяясь в любимом городе и работе, оставляя Ника, как всегда, на полчаса «поваляться». Он не смыкает глаз на утреннюю дрёму – лежит, упёршись взглядом в потолок так, как будто там есть ответ на какой-то вопрос, который он даже сформулировать не может. А потом лис подрывается, натягивает второпях форму и бежит сломя голову на крышу их многоквартирного дома. Он падает на гладкое плоское покрытие и смотрит в небо, широко раскрыв глаза, стараясь не пропустить ни одного облака. Небо такое вечное и чистое, такое спокойное и правильное, что кажется, будто в мире нет ничего важного, кроме этого бесконечного высокого неба. И в полиции он в тот день не появляется, заставляя Джуди звонить ему каждые пять минут. Но и трубку он не берёт, заснув в тёплых лучах большого жёлтого солнца.       Ему снится что-то оранжево-приторное.

***

      Джуди Хоппс ушла два с половиной часа назад. Она накрасила глаза, подвела губы и тщательно пригладила шерсть. Она надела свой лучший костюм, который идеально выгладила накануне. Она пару раз надушилась своими лучшими духами, старательно растерев душистые капли по шее. Она надела неудобные, но красивые каблуки и вышла в вечер Зверополиса, громкий и яркий. Джуди Хоппс сказала, что будет дома часа через три, но Ник Уайлд знает наверняка, что сегодня он не расскажет ей полночный анекдот, стоя у плиты и делая кофе на двоих.       Он идёт в её спальню, где всё пахнет оранжево-приторно, а подушки на кровати Джуди Хоппс больше всего. И Ник Уайлд прижимает их к себе, обнимая крепче, чем что-либо до этого. Он прячет нос в мягком плюше наволочек и вдыхает оранжево-приторный аромат. Кажется, теперь и он пахнет оранжево-приторно.