Мадам

Её ненависть могла сравниться только с её любопытством и тем извращенным удовольствием, которое Генриетта получала, наблюдая за ними. Филипп был прав: она мечтала о Людовике, но солгала бы себе, если бы сказала, что ни разу не думала о собственном муже и о том, что хочет хоть раз оказаться на месте Шевалье. Чтобы Филипп смотрел на неё таким же взглядом, целовал бы так же страстно. Глядя на сплетенные на постели тела, Генриетта гадала, как можно быть таким покорным и жёстким одновременно. Но Филипп был. Чужая страсть не трогала бы её, если бы между этими двумя была бы только похоть. Генриетта ненавидела Шевалье всей душой, мечтала о ненависти к собственному мужу, но все, что она могла - это смотреть, чувствуя, как наполняется желанием её собственное тело. Ей редко позволяли быть свидетельницей чужих забав, но Шевалье слишком сильно хотел досадить ей, доказав своё право на Филиппа, а самому Филиппу было все равно. Или он просто получал свою дозу извращённого удовольствия, принимая ласки от любовника под чужим пристальным взглядом. Она не могла не признать красоты совершающегося греха. И то, что слишком хорошо понимает Шевалье. У Филиппа фарфоровая кожа, которой завидует даже она, совершенное тело, такое гибкое и сильное - у кого бы достало духа отказаться? У кого бы не проснулась ревность к тому, кто так собственнически обнимает законно не принадлежащее ему? А Шевалье жаден. Горяч. Его ревность и страх читаются в каждой ласке, в каждом голодном поцелуе. У Филиппа снова припухнут губы, вызывая завистливые и ненавидящие взгляды у его миньонов. Для них Филипп подобно шампанскому. Горячит кровь, туманит взгляд. Принцем хотелось обладать даже ей, что уж говорить о несчастных мальчишках. Наверное, Генриетте стоит чувствовать себя счастливой хотя бы тем, что её сердце безраздельно принадлежит королю, иначе чёрная ревность давно спалила бы её дотла. Но думать о Людовике сейчас не получается. Он слишком далеко, а занятые друг другом любовники - перед ней. Генриетта дышит поверхностно, часто, возбуждение колотится током крови в ушах, заставляет подрагивать пальцы. У Филиппа узкие сильные бёдра, но как же покорно и податливо они расходятся под нажимом наглой руки. Волосы Шевалье смотрятся на светлой коже удивительно гармонично, но это не значит, что ей не хочется выдрать их с корнем. Шевалье бесстыден и ей, наверное, стоит у него поучиться. Она иногда ласкала Людовика ртом, но никогда тот не выгибался так, выстанывая её имя. Так сладко и мучительно, что темнело перед глазами. Трепещущие ресницы, запрокинутая голова и приоткрытые в беззвучном стоне губы - Филипп был сейчас потрясающе красив. Страсть исказила его лицо, разметала волосы по подушке. На него такого можно смотреть вечно, но Шевалье всегда мало его удовольствия. Генриетта не видит, что делает тот с её мужем, но у неё всегда было хорошее воображение, и тонкие пальцы, погружающиеся в тело Филиппа, представляет себе очень ярко. Она не мужчина и не способна понять это удовольствие, но лицо Филиппа так красноречиво. Боль, наслаждение, похоть. Она вздрагивает, когда Шевалье наклоняется и накрывает губами торчащую пику его соска. Содрогается от фантомного ощущения смявших нежную плоть губ. Филипп стонет низко, тягуче, и она еле успевает оборвать свой собственный стон. Её губы пересыхают от зрелища глубокого и собственнического поцелуя. Шевалье целует Филиппа долго, болезненно, так явно утверждая свои права, что на секунду ей становится смешно. Но смех улетучивается, стоит только Шевалье отстраниться, сдвинуть любовника и мощным толчком войти внутрь жаждущего соития тела. Филипп вскрикивает, стискивает пальцы на его плечах. И Генриетта видит то, что ей позволяют видеть. Как мощно и резко таранит тело её мужа чужая плоть. Как погружается внутрь и как от каждого толчка вскидывается Филипп, то что-то заполошно шепча, то срываясь на беспорядочные стоны. Забывшийся в своём удовольствии, отдавшийся, покорный. Его кожа блестит от пота в неровном свете свечей, и Генриетта отстранённо думает, что не знает, какова она сейчас на вкус. У Людовика она солёная, но Филипп должен быть пряным, как специи. Увлечённая собственным возбуждением, своим неправильным удовольствием, Генриетта почти пропускает дрожь Филиппа. Его самый яркий и громкий крик тонет в губах Шевалье, и это ещё одна капля к её ненависти к нему, но она видит, как содрогается её муж в руках любовника, и стонет сама, уже не скрываясь. Генриетта так возбуждена, что достаточно сильнее сдвинуть ноги и напрячь мышцы, чтобы оргазм выгнул в судороге её собственное тело. Её время здесь почти истекло, но ритуал неизменен. Полный превосходства и ненависти взгляд Шевалье, обращённый к ней. Умиротворенная, почти нежная улыбка её мужа, отданная мирозданию. Он счастлив и доволен, это все, что ей надо знать, чтобы наконец освободить спальню от своего присутствия. Нежный лепет любовников уже не для её ушей. Генриетта бы солгала, сказав, что ей все равно. Слукавила бы, заявив, что ей не нравится мучить ревностью Шевалье или видеть его страх. Она не чувствовала себя отвергнутой женщиной, но ревность в ней была слишком сильна. А ещё - и это была её самая страшная тайна - она была счастлива, что её Людовик - брат её мужа, и инцест для него неприемлем. Пьянящее совершенство Филиппа никогда не отнимет у неё ее любовь. А со всеми остальными она справится. FIN