Дым

Магия электризует весь Брейкбиллс, творит с пространством что-то странное… или же Элиот просто под кайфом? В последнее время одно от другого почти не отличить. Квентин похож на подбитого щенка с потусторонними янтарными глазами. Сочетание довольно странное. Пальцы добела сжимают корешок учебников, которые тот крепко прижимает к себе в попытке скрыть волнение. Элиот выдыхает порцию ядовитого тумана, покалывающего губы. Серая пелена наползает на лицо Колдуотера, медленно утягивая того в личное подпространство Элиота — где-то посередке между пластом солнечно-голубого неба и изнаночными призраками ночи. Слишком живой дым — отчего-то Элиоту кажется, что это все потому, что он прогоняет его сквозь легкие, заражая собственным помешательством — выращивает на голове Квентина собачьи уши. Элиот скашивает голову на бок, бросает взгляд рассеянный и дрожащий. И Квентин путается в липкой паутине его взгляда, понимает и не понимает слишком хорошо, потому что уже видел такое выражение в глазах. Достаточно давно, в тесной коробке залитых серым полумраком стен психушки, в отражении собственных. Глаза у Вога мертвые, отчего и все лицо кажется таким же. Шоколадное молоко с золотыми искрами обращается в карий холод. «Зеркала — пересмешники», — думает Квентин.  Воздух вокруг Элиота горький и хрупкий — оседает пылью на губах. Квентин едва не переступает порог здравомыслия (сложно определяемый и периодически колеблющийся), чтобы упасть в одну на двоих с Элиотом черноту — делает неровный шаг вперед; Вог затягивается чуть более нервно, чем раньше. В груди что-то надсадно трескается, Элиот кривит губы, выеденные сигаретным дымом, и почти выдавливает из себя: — Не надо, — хрипло и чуть не вымученно, но он очень старается, — Кью… — на протяжном выдохе. Квентина парализует; он глупо замирает с рукой, протянутой не совсем понятно для чего — то ли для того, чтобы коснуться чужих волос (но это ведь уже слишком, да?), то ли для того, чтобы просто дотянуться… Скорее, вытянуть, не дать упасть. — Я просто… — начинает он и давится собственными словами, ведь «просто что?». Так и продолжает стоять, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Мир для Элиота линуется в серебристый и синий, он легко улыбается — по-настоящему впервые — когда смотрит на Колдуотера, как тот неловко мнется, бросая лихорадочные взгляды на него, на Элиота. В такие моменты Квентин… забавный и милый, чего уж скрывать. Комок путаных мыслей не дает Квентину нормально сказать что-либо; вместо слов вылетают рваные вздохи. В конце концов руки сами тянутся к сумке, непослушными, внезапно онемевшими пальцами выуживая оттуда заветную книгу — символ всего того, что не получалось воплотить в речевой форме. Не падай. Слегка подрагивающими руками он опускает ее на каменный парапет рядом с Элиотом. Тот переводит на нее удивленный взгляд, а затем смотрит уже на него. Квентин ощущает себя идиотом, но не может больше ничего сделать, потому что Элиот остановил его, потому что есть пороги, через которые переступать нельзя. Он хрипло вздыхает, и, ничего не говоря, резко разворачивается и уходит. Элиот еще долго провожает его напряженную, слишком прямую спину взглядом, пока фигура Квентина не скрывается в тенях. Губы против воли кривятся в ухмылке: «Трогательно». Он беспорядочно листает книгу о Филлори под сотворенным слабым магическим огоньком до тех пор, пока буквы не складываются в слова, слова в предложения, а те уже в целые абзацы, пока все это не начинает иметь хоть какой-то смысл. «Очень трогательный символизм, — снова думает он. — Совсем не меняешься, Кью…». Прыжок вниз, с парапета. Мир окрашивается в буро-фиолетовый с золотыми искрами звезд на небосводе. Элиот тихо смеется и запахивается в сизый плащ сигаретного дыма; только после этого медленно направляется к коттеджу. В конце концов, нужно отдать этому чудику книгу. На верхушках деревьев раскачиваются сумерки. На мгновение, Элиоту удается стряхнуть с себя ворох наваждений. Хороший знак… не так ли?