Черные Воды

Несмотря на то, что весна подходила к концу, в Черных Водах погода была мерзкой. Нет, Черные Воды — это вам не какое-нибудь величавое название грязной лужицы, это эдакая отметина на карте необъятной Родины, крохотная точка в закутках Ульяновской области — поселок городского типа, хотя, по факту, глухое сельцо в две улицы и невесть как здесь оказавшейся базой отдыха. Так что там в Черных Водах с погодой? Да все плохо – вот, нынче, два дня шел промозглый ливень, превратив свежевскопанные огороды в рыхлую грязь, а сегодня из-за тучи выглянуло солнышко и запекло так, что поселок мгновенно избавился от луж. Дышать, как понимается, было нечем, духота валила с ног, а с наступлением вечера и того хуже — с реки поналетели комары и жирные мухи, спасу от которых не было. А так как процентов шестьдесят населения Черных Вод составляли люди пенсионного возраста, многие побросали свое огороды, цветники, гаражи и прочие бытовые дела, требующие физического действия, и разошлись, кто куда. Одни закрылись в домах, наслаждаясь прохладой и чаем, кто-то, особо упрямый, невозмутимо продолжал чинить забор и при этом материться, перекрикивая радио, кто-то стоял у калитки и неустанно трещал с соседями вот уже минут двадцать, а единственные, кто не чувствовал духоты и усталости — детвора, бегающая по грунтовой дороге то за мячом, то за кошкой, то играя во что-то, то жуя мамкины пироги. Галина Николаевна, или просто Галина, или просто Николаевна, кто как называл эту тучную женщину преклонных лет, была одной из многих, кто, негодуя на погоду, побросал свои огородные дела и волей-неволей отдыхал. Одетая в старый ситцевый халат, она сидела на скамейке у своего добротного кирпичного дома с почетными шестью сотками огорода и, комкая в руках шерстяную кофту, прищуренным взглядом изучала узкую улочку. Загорелое морщинистое лицо сосредоточено смотрело куда-то вдаль, словно сверля взглядом калитку соседей напротив, выглядело так, словно в мозгу Галины Николаевны проходила сложнейшая операция по умножению восьмизначных чисел. — А ну брысь, паршивец! — гаркнула Галина Николаевна, когда мяч одного из мальчуганов отлетел посредством не очень точного пасса прямо в ее саженцы ирисов. — Метлой по заднице как дам, мало не покажется! Где мамаша твоя, а?! Но мальчик, быстро сцапав мяч, лихо вылез из клумбы, умудрившись не потоптать ни единого саженца, убежал прочь, с таким лицом, словно только что преодолел минное поле. Опираясь на грубо вытесанную трость, Галина Николаевна поднялась со скамейки и склонилась над клумбой, пристально изучая масштаб трагедии в лице помятых саженцев. Убедившись, что все на месте, ничего не помято, а проклятый пацаненок убежал далеко, она разогнула спину и обернулась, услышав звук машины, рассекающей по ухабистой грунтовой дороге. Обернулась не она одна. Кто-то даже выглянул из-за забора, интересуясь, кого же занесло на улочку, ясно же, что редкие машины местных мужиков кряхтят и дребезжат так, словно теряют по ходу часть деталей, да и автобус здесь отродясь не ходил, до остановки метров пятьсот, не меньше. Бронированный Гелендваген с кортежем из машинок не менее солидных на узкой поселковой улочке был явлением таким нелепым, что подобрать адекватную метафору к происходящему тяжело, даже невозможно, если соображать быстро. Миновав улицу, сигналя при этом детворе, которая едва ли не прыгала под колеса, гости свернули за угол и, судя по звуку, поехали по дороге куда более ровной, той, где ходил автобус и попутки до райцентра. — Галка, — окликнула Галину Николаевну соседка, вытянувшая из-за забора шею. — Видела? — А то, — буркнула женщина. — Частые здесь гости, только пыль поднимают, дышать нечем. Соседка, чьи волосы были убраны под косынку, пытливо вскинула брови. — Дачники? Номера, кажись, московские. — Ага, дачники, — фыркнула Галина Николаевна. — Знаю я, какие они дачники. Блатные это из столицы, к ведьме нашей поехали. Соседка прижала испачканную в муке ладонь ко рту. — Ой, забрали б они с собой эту ведьму куда подальше, — покачала головой она и, отряхнув руки, вернулась в дом, долепливать вареники. Посидев на улице еще с часик и проводив блатных из столицы взглядом в обратный путь по той же улочке, Галина Николаевна, снова поднялась со скамейки, но на этот раз не ради того, чтоб проверить сохранность своей клумбы. Закрыв за собой калитку, она медленно направилась к дому, не забыв критически оглядеть огород, выдернула кое-где проклюнувшийся из земли бурьян и, наконец, поднявшись на крыльцо, повернула дверную ручку. Прислонив трость к стене, она меленькими шажками направилась в комнату, включить телевизор с каким-то своим сериалом, и, нашарив на стене выключатель, зажгла старую люстру. — Сволота такая, опять ты здесь! — возмутилась Галина Николаевна, когда, включив свет, обнаружила, что в комнате она не одна. — Я тебе что говорила? Иди отсюда, куда подальше, нечего здесь сидеть. Черт-те что, что за мода без спроса в доме сидеть, ни стыда, ни совести. Уходи, говорю! Вставай и иди отсюда… и не ходи ко мне больше! И, провожая взглядом медленно поднявшегося с кресла гостя, схватила со стола полотенце и замахнулась им, словно желая треснуть по спине. — Иди-иди отсюда! И калитку закрой, а то знаю я тебя, оставишь двери нараспашку… Когда дверь закрылась Галина Николаевна, еще долго бормоча себе под нос злостные слова ругани, скорее от того, что просто скучала в одиночестве, нежели потому что сердилась на проникновение в ее дом, включила старенький телевизор и, прибавив громкость, чтоб было слышно и в кухне, поставила на плиту чайник. Вполуха слушала звуки заставки незамысловатого сериала о нелегкой судьбе сироты из глубинки, борющейся за свое счастье вот уже четыреста восемьдесят вторую серию, налила себе холодного молока из трехлитровой банки, и, взглянув на часы, поторопилась к экрану. Так заканчивался еще один день, до безобразия похожий на предыдущие несколько тысяч до сегодня.

***

Когда черный Мерседес остановился у небольшого магазинчика без вывески, водитель, глянув в зеркало заднего вида, и, убедившись, что все хорошо (только по ему понятной системе), повернул голову в сторону сидящего на пассажирском сидении студента второго курса, одетого в неприметную кожанку. — Давай, дворами, — сказал сидевший за рулем мужчина средних лет с легкой щетиной и следами недосыпа на скуластом лице. Парень на пассажирском сидении стиснул рюкзак и едва удержался от того, чтоб не закатить глаза. — Ну серьезно, смешно уже, — тихо сказал он. — Вы еще мне темные очки и накладную бороду выдайте. — Надо будет — выдам, — серьезно сказал водитель. — Ты не ной, не дай Бог нас кто увидит: тебя отправят к психологам, лечить искалеченную детскую психику, а мне припишут ко всему прочему еще и гомосексуальную педофилию. — Ну что вы городите, какую педофилию? — Могучую и страшную. Давай-давай, Егор, до пары десять минут, а тебе еще в аудиторию по пожарной лестнице лезть. Егор, уже хотев открыть дверь, посмотрел на своего спутника подозрительным взглядом — уж он то знал, что этот мужчина, конспирации ради, вполне может заставить и по пожарной лестнице на седьмой этаж в аудиторию лезть, и через подкоп в полу родной вуз покидать, и с женским париком на голове в толпе ходить. — Шучу, — устало улыбнулся водитель, но его карие глаза оставались наигранно строгими. — Может быть. Убедившись, что Егор послушно скрылся в подворотне, мужчина, устало сжал пальцы на переносице, словно это бы придало ему бодрости и, бросив взгляд на циферблат наручных часов, совсем сник и опустил голову на руль. Лоб уперся прямо в кнопку звукового сигнала и улицу оглушил протяжный гудок, переполошивший курившую у магазина продавщицу. Мужчина, и сам вздрогнув, мигом отпрянул от руля и, ругаясь себе под нос, повернул ключ зажигания. Мотор взревел и автомобиль, неаккуратно повернув на дорогу, едва ли не сбив урну, отправился в конечный пункт утреннего путешествия. Заглушив мотор у здания университета, водитель внимательно взглянул в лобовое стекло и сразу же обнаружил то, что ожидал увидеть, а именно группку людей, несколько телекамер, и скопление любопытных студентов. — Чтоб вы все сдохли, — невесело, но искренне пожелал водитель и с остервенением сунув ключи в карман, вышел из машины. А группка людей, безошибочно узнав черный Мерседес еще в тот самый момент, как он только показался в поле зрения, уже плотным кольцом окружила владельца транспортного средства. — Станислав Сергеевич! — кричали голоса наперебой: и мужские, и женские, все они сливались в единую, неприятную симфонию. Стас запахнул расстегнутый пиджак и, подняв руку, дал понять, что начинать рабочий день с очередного интервью не собирается. Но разве это имеет значение? — Станислав Сергеевич, вам не стыдно выходить из дома, понимая, что родители убитого мальчика могут устроить вам отнюдь не «доброе утро»? — А вам не стыдно задавать такие идиотские вопросы? — не оборачиваясь, спросил Стас, заткнув ответом журналистку, тыкающую ему под нос диктофон. — Ожидается ли повторное заседание суда, или ваш подопечный все же решил не настаивать на условном сроке? — спросил еще кто-то, догоняя Стаса. — Взялись ли вы за защиту маньяка, потому что сочувствуете ему, или же дело в гонораре? — Станислав Сергеевич, на самом ли деле вы считаете, что человек, зверски убивший восьмилетнего мальчика, заслуживает двух лет тюремного заключения? Стас, не слушая вопросов, поднялся по ступенькам к зданию университета, как вдруг шустрая журналистка с малоизвестного канала, цокая каблуками, взбежала по ступенькам и, перегородив путь, громко задала очередной вопрос: — Как ваши студенты относятся к тому, что их преподаватель фактически оправдал убийцу в суде, заговорив судье зубы до такой степени, что подсудимому едва ли не сочувствовали? Не в силах слушать откровенные провокации, Стас резко обернулся, тут же оказавшись под прицелом телекамер и диктофонов. — Эти вопросы я слышу каждый день вот уже вторую неделю, и я не понимаю смысла задавать их снова и снова, если вы надеетесь на то, что я изменю свои ответы, то нет, можете расходиться, — ледяным тоном произнес он. — Если же здесь есть те, кто не слышал или не слушал моих предыдущих заявлений по этому поводу, отвечу еще раз: никаких сочувствий к подсудимому я не испытываю, более того, так же, как и каждый, кто был в зале суда, считаю, что таких нужно расстреливать. — Тогда почему вы так отстаивали его интересы? — Потому что это моя работа, и я хорошо ее выполнил. И никакого удовольствия я от нее не получаю, уж как-нибудь поверьте мне. Я могу долго и нудно рассказывать о том, как болит у меня сердце и как ведет себя моя совесть, но смысла в этом не вижу, потому что ни единый канал и ни единое издание не выставят меня нормальным человеком. Поэтому дайте же мне отчитать мои две лекции и без сопровождения камер вернуться домой и забухать с горя. И, не прощаясь, толкнул тяжелые двери и скрылся в здании. Несмотря на то, что Просветов Станислав Сергеевич был из той категории преподавателей, к которым на первые пары приходят и прогульщики, и болеющие, и страдающие общажным похмельным синдромом, сам Стас в последнее время был не особо рад видеть столь огромную аудиторию. — Что, проспать никто не мог? — во время переклички буркнул он. — Студенты… Голова его была занята совсем другими мыслями, никак не лекцией: скандал с прессой, возможно повторные судебные заседания, Егор, снова скандал с прессой, осознание того, что дома томиться недопитая бутылка коньяка. И, вот уже который раз лекция проводил на равнодушно, монотонно читая длинные предложения из методички и закрывая глаза на то, что половина студентов уже давно отложила ручки и потянулась к мобильным телефонам. Спустя где-то двадцать утомительных минут, самому Стасу пришлось потянуться за мобильным, который, завибрировав на столе, заставил его вздрогнуть и проснуться от своей же лекции. «Заедь к маме, никаких отмазок, будь человеком» Писала некая особа, подписанная в телефонной книжке как Марина. Сообщение короткое, немного гневное, с ноткой упрека, впрочем, Марина по-другому общаться просто не умела, по крайней мере, с братом. Поняв, что ему сегодня предстоит наматывать лишний крюк по городу, выстоять во всех пробках и оказаться дома под вечер, Стас, забыв, что на него смотрит полсотни лиц, простонал что-то матерное и закрыл лицо рукой, сделав вид, что не заметил сдавленных смешков студентов с первого ряда.

***

Расхаживая по двухкомнатной маминой квартире из стороны в сторону, от шкафа к шкафу, Стас чувствовал себя не особо уютно. В те редкие моменты, когда он появлялся здесь, в отдаленном от шумного центра районе, то постоянно ловил себя на том, что жаждет покинуть квартиру с того самого момента, как перешагнул ее порог. Не в силах объяснить, почему так происходит из года в год, Стас, конечно же, чувствовал какое-то подобие вины за то, что сын из него, наверное, никудышный, впрочем, это не мешало ему постоянно поглядывать на часы, отсчитывая, сколько уже он находится у матери, и гадая, когда же можно будет ехать домой. Сегодняшний день не был исключением. В квартире их было трое: мама, Ольга Алексеевна, сидевшая за столом напротив стакана с водой и аптечки, младшая сестра Марина, что-то говорившая вполголоса, и сам Стас, который, по обыкновению, измерял комнату шагами и неосознанно тщательно рассматривал мелкие вещи. «Пульт в полиэтиленовом чехле… Зачем она хранит пульт в полиэтилене?» — мелькнуло в голове у Стаса, стоило ему бросить взгляд на тумбу, накрытую вязанной салфеткой, на которой и нашелся пульт. И тут же еле сдержал улыбку. Нет, увидь Егор пульт в полиэтиленовом пакете, набор странной посуды в виде рыб с разинутыми ртами (это что ж должно случиться, чтоб Ольга Алексеевна поставила их на стол?), ковер на стене и прочие атрибуты восьмидесяти процентов квартир пенсионерок, ходил бы с раскрытым ртом и недоумевал: «Зачем?». Стас же не мальчик давно, на добрых двадцать лет старше Егора, а сейчас стоит и гадает — зачем нужен полиэтиленовый чехол на пульте. — Стас, скажи, пожалуйста, ты слышишь нас? — вырвал его из собственных мыслей сварливый голос Марины. — Слышу, — кивнул Стас, замерев за маминой спиной. — Но будет проще и лучше, если вы скажете по существу, коротко и доходчиво. Марина, кажется, едва сдерживалась, чтоб не накричать на него. Мама же, запив еще пару таблеток водой (это ж сколько в нее лезло этих лекарств)  и, прижав узловатые руки к шее, судорожно вздохнула. — Мама, не пугай меня, — серьезно сказал Стас. Была у Ольги Алексеевны такая не очень понятная ему черта характера, как любовь и умение драматизировать. Причем с возрастом это обострилось, и мама создавала себя драмы все чаще. — Стас, — выдохнула Ольга Алексеевна, кажется, уже в третий раз за сегодня. — Баба Галя умерла. Стас ахнул и прижал руки ко рту. Обескуражено опустившись на стул рядом с мамой, он заморгал и, медленно повернув голову к заплаканному лицу женщины, поинтересовался: — А кто такая баба Галя? — Нет, ну ты издеваешься?! — вызверилась Марина, треснув брата по спине. — У тебя совесть есть, засранец, мать в слезах сидит! — Бабушка Галя, — произнесла Ольга Алексеевна. — Бабка твоя родная, Стас. Помнишь, вы с Маринкой у нее летом в Черных Водах по огороду бегали, еще фотография есть… — Не помню, — признался Стас и мельком взглянул на сестру. Марина тоже покачала головой. А Ольга Алексеевна, придерживая шаль на плечах, уже полезла в один из многочисленных ящиков серванта. Наконец, достав оттуда фотоальбом в стареньком переплете, полистала и протянула детям ту самую заветную фотографию. — Баба Галя? Черные Воды? Огород? Конечно, помню, — серьезно кивнул Стас, разглядывая старую фотографию. — Это мне четыре, а Маринке полтора года. Как забыть, как забыть… — Ты можешь рот свой поганый закрыть? — прошипела Марина, откинув с глаз темные волосы. — Стас, ты сюда ехидничать приехал? Убедившись, что мама снова крутится у серванта и не слышит, Стас прошипел в ответ: — Не знаю я, зачем сюда приехал. Если помянуть, то давайте уже как-то в темпе, помянем и я поехал. — Ну что ж ты сука такая? — фыркнула Марина. — Бабушка твоя умерла, мать валерьянку уже второй день пьет, а тебе бы только отстреляться побыстрее и по бабам своим рвануть. «Да, по бабам» — саркастично протянул внутренний голос Стаса. Но что-то Стасу все равно в этой ситуации категорически не нравилось. И мама, и Марина знали, что сын из него…ну, так себе, вот и не обременяли никогда семейными посиделками вроде визитов на выходные, юбилеями, поминальными днями и прочими радостными и не очень мероприятиями: Ольга Алексеевна, по доброте душевной, свято верила, что сыну работа вздохнуть не дает, а Марина честно знала, что брат у нее сволочь бездушная. А тут пригласили поминать бабку, которую он видел лишь раз и то, в четыре года. — Маринка, а ты меня зачем пригнала? — поинтересовался Стас. — Баба Галя одна совсем жила, — послышался голос мамы. — Хоронить некому, а это не по-божески… Сначала Стас лишь вскинул брови, но, когда истинная суть до него дошла, вытаращил глаза. — Это вы меня хотите за конец географии отправить бабку хоронить? — Ты предлагаешь матери ехать? Чтоб у нее сердце, не дай Бог, схватило? — вскинулась Марина, указав то ли на всхлипывающую Ольгу Алексеевну, то ли на груду таблеток. — Или мне? — Так ты ж у нас не сердечница, — напомнил Стас. — Вот и займись. — А детей на кого оставлю? — парировала Марина. Кажется, аргументы она заготовила еще задолго до смерти бабы Гали. — Маринка, ну хорош детьми прикрываться, — насмешливо фыркнул Стас. — Одному двенадцать, другой шестнадцать, что, без мамкиной юбки не проживут три дня? — Стас… — На мужа проблема оставить? На маму? На няньку? Ну, если уж совсем беда, ко мне пригони. — Я поеду, не скандальте только, — прорыдала Ольга Алексеевна. — Куда ты поедешь с твоим сердцем? — вскинулась Марина. — Стас, сделай милость, побудь сыном, а не приходящим раз в полгода соседом. Стас закусил губу и закатил глаза. Возражать сейчас — бессмысленно, при маме и слова не скажешь, а то, действительно, сердце прихватит. Тем более что мама уже все решила. Ничуть не сомневаясь, что дожидаясь его, Ольга Алексеевна и Марина спланировали диалог и решили кто поедет в Черные Воды, Стас с каменным лицом принял у мамы какую-то записную книжку с телефонами соседей из того самого поселка, слушал что надо сделать на месте, как зеркала завесить, как стол на поминки накрыть, как с батюшкой договориться. И гадал, зачем ему это знать, ведь и половины не запомнил, стоило ему выйти из подъезда. — Маринка, ну это подстава, — сказал Стас, когда они ехали по проспекту, вернее плелись со скоростью метр в час, встряв в вечерней пробке. Марина устало повернула голову в его сторону. Ее узкое лицо не выражало ни единой эмоции, видимо, всю свою раздражительность оставила в маминой квартире. — Стас, не торгуйся, — только и сказала она. — У меня же работа. — У всех работа. Ничего, отпуск возьмешь. — За три дня я его не оформлю. — Значит, заболеешь, — поставила точку Маринка. Сжав одной рукой руль, Стас поджег сигарету. — Марин, а теперь давай начистоту, при маме тему поднимать не хотел, — сказал он. — Ты новости смотришь… Марина снова оторвала взгляд от лобового стекла. По одному взгляду ее карих глаз было понятно, что сестра уже поняла, о чем пойдет речь. — … И знаешь, что я сейчас не в лучшем положении, — как можно спокойнее произнес Стас. — Марина, я маньяка в суде фактически оправдал, те два года, что ему приписали, он с радостью отсидит. Меня пасут журналисты и возле работы, и возле дома. — Я в курсе, — кивнула Марина. — Тогда знаешь, что сейчас мне никак не до похорон малознакомой бабки из села, находящегося в самой жопе нашей необъятной Родины. У меня голова забита сотней мыслей, понимаешь? Сейчас я тебя на ВДНХ высажу и надо ехать окольными путями, чтоб не попасть в засаду. И так жить еще хрен знает сколько. — А может это то, что тебе сейчас надо? — Марина говорила на удивление без ядовитых ноток в голосе. — Уедешь на пару дней от этого дурдома, развеешься. — На похоронах бабы Гали? — Ты понял меня, Стас, не утрируй. За тобой в Черные Воды не поедут, вот и вздохнешь спокойно. И потом, бабку захоронить — на день дело со всеми поминками и прочим. А там — свежий воздух, огород, цветочки, речка, лесок… Стас только рассмеялся. — Ну ты себя-то послушай, женщина. Мол, бабку захорони, а потом — гуляй душа, тут тебе и огород, и цветочки, и речка, и лесок. Даже Марина выдавила из себя улыбку. Наконец, объехав пробку дворами (благо опыт езды по узким дорогам мимо многоэтажек появился с первым наплывом журналистов), Стас заглушил мотор около фонарного столба. — От чего хоть баба Галя померла? — спросил он, когда Марина уже приготовилась выходить. — Возраст, — ответила сестра. — Девяносто три или что-то около того. — Хрена себе. — Ага. Так и попрощались. Невысокая фигура Марины скоро скрылась из вида в потоке людей, и Стас, чувствуя себя прескверно, снова завел мотор. Егор был дома, впрочем, он мальчик домашний, студенческими законами пьянок и разврата не обременен, он всегда дома. Сидел у ноутбука, гипнотизировал взглядом свою страничку в соцсети. И мог сидеть так часами: листать те же блоги, смотреть те же фотографии, откровенно скучать, разглядывая собственную аватарку, но принципиально не отрываться от интернета. «Совсем больной ребенок» — давно уже решил Стас, когда еще три месяца назад, когда Егор только переехал к нему, пытался как-то ограничить его время в интернете. Потерпел неудачу: когда закрывалась крышка ноутбука, Егор доставал телефон и сидел на тех же страницах. Когда Стас забирал телефон, Егор просачивался к ноутбуку. Когда и телефон, и ноутбук прятались в один из ящиков стола, студент обижено ложился на кровать с книгой, но не успевал Стас нарадоваться, что «заблудшая душа наконец-то потянулась к книгам», как находил планшет, который Егор прятал за раскрытой книгой. — Что это за игра для дошкольников? — поинтересовался Стас, заглянув через плечо Егора в экран. — Это шарики, — пояснил Егор, не моргая. — Их лопать надо. И это не игра для дошкольников, это интеллектуальная… — Я вижу. Спать иди, интеллектуал. Пары проспишь. — Мне ко второй, — отмахнулся Егор, но послушно закрыл ноутбук. — Я знаю твое расписание, оно висит практически напротив моей кафедры, — напомнил Стас. — Так что бужу тебя в шесть. И, рассеяно бросил ключи от машины, которые все еще сжимал в руке, на стол. На часах — половина десятого, на улице темно, в комнате светло и сонно, в голове словно кипят мозги. Такая вот лаконичная характеристика вечера. Есть не хотелось, да и поздновато для ужина. Полчаса бесцельно потратились на хождение по квартире, курение и мысли о том, что для полного счастья не хватало еще и внезапно умершей бабки в Черных Водах, скорби по которой Стас, честно говоря, не чувствовал. Наконец, усевшись на кровати, достал из кармана мобильный, нажал на ярлык интернета и вбил в поисковой строке «Черные Воды». — Бля, — прошептал Стас, увидев расстояние на карте до Ульяновской области. Прямого поезда нет. Самолета тем более. Вариант на машине, но это полдня за рулем, и это только до ближайшей к поселку Ишеевке. Пока все было более чем безрадостно, еще не хватало только мыслей о том, что завтра придумывать детские отмазки о паре отгулов в университете, благо начальства в его адвокатской деятельности у него как такового нет. Из пучины нагнетания неприятных мыслей его выдернули, словно из холодной воды: сзади, поперек туловища, его обхватили руки Егора и неумело, но настойчиво, лезли под футболку. Проблемы с общественностью, смерть бабки, подстава с похоронами, грядущая дорога в далекое село, для полного «счастья» не хватало только, чтоб у этой девятнадцатилетней жертвы интернета проснулось либидо. — Ты пьяный что ли? — встрепенулся Стас, перехватив руку Егора. — Не, ну, а что? – Все, серьезного взгляда достаточно для того, чтоб Егор, будучи еще секунду назад уверенный в своих способностях соблазнителя, смутился и раскраснелся, как девица на сеновале. — Я тут подумал… — О Господи. — Да я серьезно! — сказал Егор, покраснев еще сильнее. – Ну, мы с вами давно уже, а как-то не…ну я как бы совершеннолетний, так что… ну вы поняли. — Егор, твоя интеллектуальная игра «лопать шарики» на тебя плохо влияет, — усмехнулся Стас, взъерошив светлые волосы незадачливого соблазнителя. — Я подумал, что пора, ну и… — Ребенок, спи, — отрезал Стас. Егор одернул руки и, кажется, смутившись еще больше, насколько это было возможно, уже был не рад, что полез с неумелыми ласками. «Это ж ему про отъезд сказать надо. Ну как его оставлять одного?» — сокрушался Стас. Повернув голову в сторону Егора, который, укутавшись в одеяло, улегся на бок, он опустил руку ему на плечо и ободряюще потрепал. — Рано тебе, маленький ты, — не сдержал вымученную улыбку Стас. — Совершеннолетний, — напомнил Егор, не поворачиваясь. — Натрахаешься еще. И выключил настольную лампу, которая светила прямо в глаза, действуя на нервы. Егор, поворочавшись немного, скоро уснул, а Стас, внимательно глядя на спящую рядом фигуру, по самые глаза укрытую одеялом, не мог думать ни о чем, кроме как обо всем тот мерзком, что случилось за сегодня.