Let's have a conversation about god.

Великобритания, Рединг. Взяли меня не сразу. Я даже успел попутешествовать и могу сказать, что путешествие мое уже покрывает с лихвой все, в перспективе, годы моего заключения: после моего "громкого и вопиющего военного преступления», как точно сказал бы мой, надеюсь, уже покойный, отец, включающего шесть убийств и последующее дезертирство, я успел добраться аж до Лабранга, что уже ставит под сомнение оперативность исполнения определенного рода законов. Впрочем, по сравнению с какой-нибудь Абу-Грейб, мне предоставили райские условия, - уж в этом я хорошенько разбираюсь после 15 лет официальной и пары лет не особо службы. Да еще и не отняли блокнот и крошечный огрызок карандаша, которым даже при желании невозможно ни выколоть глаз, ни поковыряться в зубах, и вообще предоставляли санаторные условия с санитарными услугами, пока, конечно, я не проявлял желаемого неповиновения, и это не приводило к изъятию и без того малочисленных личных вещей, не угрожающих безопасности всех верченных мной наций. Разумеется, пришлось вырывать из блокнота львиную долю содержимого, то есть, все, что имелось, иначе было бы справедливо накинуть мне еще десяток лет. Необходимости в записях нет ровным счетом никакой - я уж точно не собираюсь издавать тюремных мемуаров. В отличие от пачки сигарет – вечного спутника не особо приветливого товарища, сослуживца и командира спецподразделения, мешающего всем честолюбивцам, жополизам или сребролюбам на их тяжелом поприще. Нет желания связываться с крысами, что достают остальные вещи первой необходимости, а время без них коротать становится всё более неприятно. Быть может, старый Уайльд сидел именно на этом месте, хотя ни мне нет до него дела, ни его блуждающему духу до меня. Уверен, что ни один призрак не стал бы испытывать ко мне интереса. _____________ Чертов карандаш приходится стачивать о железный засов на двери. Выходит погано. Как и у местных допросчиков их профилактические избиения. Начинаю скучать по войне и этой разделяемой между каждым животной жажде крови - совершенно не той, что проблескивает иступлением в глазах этих верзил-патриотов. Здесь от карцеров до кабинетов управления борются только за авторитеты, что делает и так разящую вонь ещё более сильной. «Тебе придется помолиться, чтобы сегодня вернуться в свою вшивую камеру» - сказал он мне, и это был первый раз, когда я здесь от души посмеялся. Сплю сегодня на решетке-железяке, хотя за пару сломанных носов можно было бы изъять не только пару подушек. Вшивые доверчивые следаки при каждой новой встрече всё более трясутся, как если бы моё заточение было прямо пропорционально моим военным подвигам. Сигаретный оборот вынуждено налажен, и теперь мне придется сигареты менять на карандаши, потому что тот, блядский, покончил со своим существованием. ______________ В Лабранге я оказался не случайно, найдя тот разговор, который разыскивал меня очень долго, а я, видимо, искал его. Одежда у них была цвета закатного диска, который предшествовал моему ежевечернему отбою все эти годы, и я даже почувствовал себя в своей тарелке среди дыма неведомых мне трав. Мы говорили на одном языке и почти что одними и теми же губами, как мне казалось. Он спросил меня, сколько я знаю богов. Я ответил, что многих. Тогда он спросил, в скольких из них я верю, и я сказал, что в одного. Я чувствовал себя, как на исповеди в своем юношестве, в одной из часовен в Тринити, на единственной, пожалуй, которая свершилась по моему собственному желанию, а не по воле моей богобоязненной матери. Этот человек точно не был отцом, и так же точно не был святым, как и не пытался вклеймить в себя этот статус. Кем он был? Не знаю. Учителем каких-то счастливых детей солнца. Он спросил, как я называю Его. Я ответил: «Смерть». Знал ли он, что я приношу своему богу дары слишком часто? Определенно, да. Однако в его глазах не было и тени презрения или осуждения, которые мне приходилось долгие годы скрывать от самого себя. Он смотрел на меня как на животное в клетке, и, задрав рукав моей обветшалой одежды, сразу нашел метку, оставленную временем – пара продолговатых шрамов, которые оставило на мне создание более сильное и благородное, чем человеческое. Он сказал что-то сам себе на хинди, а потом добавил, что говорить со смертью не лучше, чем с самим с собой, ведь она заставляет ждать ответа очень, а порой, даже слишком, долго. Я это знал. Как и знал, что она - не тот Бог, с которым я вел диалоги, отсчитывая песчинки дней, бьющихся в полотно моей палатки. В последний раз я вставал перед ним на колени очень много лет назад, рьяно презирая канонизированные условности. По прошествии их, я стал говорить с ним сам. Быть откровенным, как с товарищем по оружию, прямым - как с палачом. В одной из приватных бесед я попросил Его, чтобы расплата обрушивалась незамедлительно, как выстрел следует за нажатием на взведенный курок. Пожалуй, это была самая мудрая вещь, которую я сделал за время прогулки по этому неверному пути. _______________ После месяца скуки я решил позабавиться, и теперь моя комната состоит только из бетонных опор и толчка. Обыск провели: выменянные книги забрали, мои записи - тоже. Последние - с интересом. Приходится высыпать табак и писать записки на папиросной бумаге. Это доставляет иного рода удовольствие. Не разойдешься. Только 46 слов на обе стороны. Из последнего на прошедшую луну: за стеной говорят, что к моей фигуре снова проявляют интерес. К живой или мертвой - не уточнялось. *** Великобритания, Лондон. Я вернулся к своим старым дневникам, которые нашел в своей старой квартире в своем старом городе. Мое заключение в тюрьме продлилось всего шесть месяцев и две недели. Почему? Я задавал себе этот вопрос недолго , хоть он и заставлял испытывать это странное для меня чувство томления. Здесь было непривычно чисто и привычно пусто, по крайней мере мне так казалось. Дело шло к восходу нового дня, и, по старой привычке, я наблюдал этот знойный градиент вновь рождающего света, затёкший в комнату и отразившийся в висящей над потолком стеклянной рамке с каким-то санскритским иероглифом*, рельефом в бронзе. Я сидел на утренней по-лондонски холодной простыне. Его тень вошла первой. Он появился в моей комнате отголосками ладана, сотканный из дорогого хлопка, бриолина и черного дыма. Я встал с койки. — Вы все еще верите в Смерть, полковник? И я ответил ему кивком, а он мне – улыбкой помешавшегося. Оспаривать их сходство было бы фатальной ошибкой. — Значит, теперь Вы будете работать на меня. *vyaagraha - тигр на санскрите.