- Живём!

Ещё один день. Джек торопливо кутается в жалкие лохмотья некогда роскошной волчьей шубы, чтобы хоть как-то защититься от мерзкого, всепоглощающего холода, и жмётся к стене пещеры, что так милостиво приютила его во время метели и защитила от ветра. Кожа ладоней — уже без варежек, что пошли на бинты — задубела, покраснела и, кажется, вовсе покрылась тонкой коркой льда за эту ночь. Взгляд невольно метнулся к костру, который догорал последние свои минуты и тепла почти не давал. Эти крохи времени можно было потратить с умом и попробовать натопить хоть чуть-чуть воды, но… Губы кривятся в нервной улыбке, а пальцы зарываются в золу — зыбку, колючую и благодатно горячую. На секунду он расслабляется, закрывает глаза, забывает обо всём вокруг, наслаждаясь мгновениями настоящего тепла, в котором он не был… Три дня? Пять? Неделю? Неважно. — Больно… — вслух, в полубреду бормочет Джек и, с сожалением вытаскивая руки из остывшего пепелища, проверяет повязки на плече и боку. Белая и цветастая ткань разбухла, потемнела, побурела от собственной крови. А ведь у него нет ни нормальных бинтов, ни антисептика, только последние две таблетки обезболивающего, что отправляются в желудок прямо сейчас и запиваются водой, неожиданно найденной на донышке политровой бутылки. За срок годности лекарства он ручаться не может, но это должно помочь. Очередная ревизия рюкзака ничего не принесла. Еды нет совсем. Съедено было абсолютно всё — даже такие нужные сейчас мох, шиповник и гриб рейши. Джек вспоминает, когда вообще нормально набивал себя пищей и не чувствовал голода.. Да, это было дней восемь назад. Тогда он наткнулся на мёртвого волка и кое-как смог отковырять от него затупившимся топором пару кило мяса, которое там же и проглотил. Сырым. Жажда. Страшнее всего была жажда, и Джек облизывает губы пересохшим, напоминающим сухую губку, языком. Он встаёт — сквозь боль в ногах, сквозь усталость — вылезает из спального мешка и, придерживаясь за стену, ковыляет вглубь пещеры. Там, в одном из коридоров, он подходит к сугробу, что нападал сверху, из пролома в потолке. Джек почерпнул горсть снега и отправил в рот, и становится немного легче. Снаружи раздаётся жуткий, леденящий душу вой, и он дёргается и отходит подальше к стене. Падает на каменистый пол, закрывает лицо руками и чувствует, как предательски мокреют глаза. Ему впервые по-настоящему хочется плакать, разреветься как малое дитя. Не стоит. Очень хорошо помнится, каково это — просыпаться с намертво примёрзшими к коже дорожками слёз. Ситуация безвыходная. Нет ни еды, ни воды, ни медикаментов, ни тёплой одежды, ни оружия — кроме тупых охотничьего ножика и топора —, а вокруг, в неизвестной местности, в лесу, на склонах гор, на равнине ходят волки и медведи, один из которых подрал его и теперь наверняка валяется мёртвой тушей где-нибудь в овраге с дырками в голове от последних пуль в ружьё. Джек смотрит на труп незнакомого мужчины, что валялся здесь с самого начала, и чувствует, как голод скручивает внутренности. А если… Нет! Или же? Он встаёт и, делая огромные усилия, подтащил тело к рюкзаку и мешку, а затем достал топор и ножик. Работы было немного — кость топор разрубить смог, а кожа лезвием снялась непривычно легко. *** — Живём! — смеётся Джек, впивается зубами в отрубленную руку мертвеца, жадно обгладывает пальцы, не оставляя ни жилки, ни лишнего кусочка, и почти сумашедше улыбается трупу, что пристроился у стеночки рядом. Говорят, человечина на вкус как говядина. Жаль, что он не может развести костёр и это проверить.