Откровения вечности

— Я не потерплю ваших жалоб! — треск стола Оливия услышала еще в коридоре и поспешила, подхватив полы платья, ринуться куда подальше от беснующегося графа. Вскоре, должно быть, к увещеваниям префектов подключился Себастьян, и дом огласили жалобные стоны. С того вечера, как вся будущая «Фантомная пятерка» собралась в поместье Сиэля, в доме для девушки не осталось ни грамма покоя. Она предпочитала не вмешиваться в нудное стояние дворецкого над душой у мальчишек и вместе с Агни сбегала во дворик при доме и целыми днями, покуда температура на улице позволяла, до задубевших пальцев запойно погружалась в чтение, даже иногда не реагируя на осторожные напоминания слуги о перерыве. Оливия даже не задумывалась, чем занимался Агни все то время, которое она проводила далеко отсюда, в мирах, сложенных из рядом стройных тисненных букв, но настойчивый образ слуги-древа, который впервые посетил ее еще при встрече с Лау в ресторане, никак не хотел покидать ее мысли. Зато особенно жалобный писк, потрясающий стены так, словно в поместье стенала, по меньшей мере, банши, вытащил девушку в реальность. — Это определенно вне компетенции моего терпения, потому что оно просто трещит по швам! — возмущенная, девушка захлопнула книгу и добавила, — Как ты думаешь, граф заметит мое отсутствие, или можно прямо сейчас, не оглядываясь, бежать отсюда как можно скорее? — Куда? — Агни задавал исключительно правильные вопросы, отчего и заручился уважением баронессы. — Навестим нашу маленькую ученую ведьму, думаю, ей найдется, чем меня развлечь, — позабыв про ужасающую паучью конструкцию, воодушевленно предложила Оливия, и тут же сникла, стоило ей вспомнить, насколько недостойно леди она повела себя при первой встрече с этой пусть и гениальной, но омерзительной идеей инженерии. Решив, что если приходится выбирать из двух зол, то лучше смириться с наличием у миловидной девушки паучьих лап, чем слушать стенания целого маленького хора не в меру громких юношей. — Не будем тревожить графа, выдвигаемся немедленно, — обхватив книгу руками и прижав к себе, девушка выдвинулась к воротам, предполагая, что Агни достаточно умен для самостоятельных выводов о том, что пора готовить экипаж. — Просто вы не хотите лишний раз проходить мимо танцевального зала, — вроде Агни произнес все без единого намека на издевку, но Оливия все равно сочла нужным обернуться и смерить слугу долгим взглядом, опять же надеясь на молчаливое понимание, что границ все же переходить не стоит. Дорогу до особняка Зиглинде баронесса не рассматривала даже мельком — упершись обеими ногами в низ противоположной от места собственного сидения скамьи, чтобы придать себе максимально устойчивое положение, она склонила голову над книгой, и более не шелохнулась ни разу. Лишь только когда Агни ласково окликнул ее: «Миледи!», она с легким вздохом оторвалась от повествования (все же дневники путешественников — вещи вне времени) и, любовно погладив переплет, оставила томик в карете, чтобы при случае не забыть. Ведьма встретила ее… равнодушно, то есть не отвлекалась от работы, а Вольф рассыпался извинениями на уже довольно приличном английском. — Не истязай себя, я же без Себастьяна, — Оливия даже на немецком ухитрялась произносить слова довольно мелодично, и слуга начал было расплываться в довольной улыбке, приняв родную речь за бальзам на душу, но вовремя спохватился и вернул на лицо привычное выражение с цепким взглядом из-под нахмуренных бровей и полным отсутствием эмоций. И все же в этом доме было на порядок тише, поэтому баронесса, расположившись на удивительно неудобном стуле, который изначально могли придумать разве что для пыток, осторожно проверяла чай в мензурке на свет. Обстановка чем-то отдаленно напоминала встречи с Гробовщиком, но вспоминать об этом пройдохе у нее не было никакого желания, поэтому Оливия сосредоточилась на скупых, размеренных движениях Зиглинде, которая шаманила, другого, более точного определения не нашел бы ни один лектор, над какими-то реактивами. Все происходящее было малопонятно девушке, поэтому приобретало оттенок таинственности и даже волшебства в определенной степени, хотя разумом она понимала, что здесь творится наука чистой воды, хотя, если говорить прямо, чистая вода в этом дома имелась только в водопроводе, а все остальное пространство было забито химикатами и образцами крови. Агни, несмотря на все старания сохранить невозмутимость, еле заметным подрагиванием ноздрей и судорожно прикрываемыми веками выдавал, что присутствовать здесь ему крайне омерзительно, и баронесса великодушно отпустила его восвояси из комнаты, чувствуя себя сестрой милосердия одного дня. Спустя пару томительных часов Оливии захотелось признать свое поражение и разворачивать коней, чтобы успеть к домашнему ужину, как она заметила, что на лице ведьмочки загорелся едва заметный румянец. Успех, не иначе! — Цвет изменился! Вольф, твоя кровь обладает тем же составом, что и Канопус! Для баронессы бегло пояснили, что удалось выявить четыре типа человеческой крови, что сходилось со «звездными» названиями образцов из театра-варьете, ровно четыре, ни больше, ни меньше, как бы Зиглинде не изгалялась над кровью в ходе экспериментов. — Это, конечно, великолепно, что ты смогла самостоятельно подтвердить подобные сведения, для научного мира это, должно быть, прорыв? — осторожно накручивая прядь волос на палец, рассуждала вслух Оливия. — Но мы вряд ли перегнали наших врагов по количеству информации. Они наверняка уже давно убедились, что четыре типа крови — предел человеческого разнообразия… Зачем же им тогда столько крови? Наверняка они проводят опыты совершенно иного порядка. Зиглинде, прижав подбородок ладонью, хмурилась, но согласно кивала, видно было — мыслительный процесс не замирал в ее гениальной головке ни на миг. — Не значит ли это, что те люди достигли успехов в переливании крови? — озвучил Вольф мысль. — В этом то и загвоздка! — указующим перстом Зиглинде твердо обозначила то, что размышления зашли в тупик. - Нет никакой необходимости продолжать запасать образцы, если они добились таких результатов. Девчушка принялась нервно теребить край белоснежного, несмотря на все усилия уничтожить его реактивами, передника, Оливию передернуло, и дрожь никак не желала покидать ее тело, продолжая накатывать волнами, и она прошептала: — Куда же тогда девается это невообразимое количество крови? Решив, что душевные переживания без какого бы то ни было эмоционального выхода имеют все шансы свести ее в могилу даже при условии наличия бессмертия на непонятных условиях, баронесса решила все же отправиться домой, по пути в качестве задабривающего подношения наверняка гневающемуся божеству дома (если проще, то графу) привести всяческих сладостей. *** Домой она заходила, предупредительно выставив вперед Агни с пакетами, надеясь, что гнев этого не в меру скорого на расправу юноши утихнет, а если и нет, то индиец будет прекрасной жертвой. Но все обошлось максимально бескровно — Сиэль только собрался с духом, чтобы отчитать улизнувшую без предупреждения Оливию, как Себастьян, задумчиво проводив пакет из кондитерской многозначительным взглядом, заявил: — Пора бы начать подготовку к празднованию Хэллоуина. — Это же фестиваль, целью которого является изгнание нечистых сил, — баронесса прочно зацепилась за новую тему для разговора, и, проследив, что Агни, оставив пакет, благополучно удалился за двери, съязвила, — тогда как будем изгонять тебя, Себастьян? Что предпочитаешь? Сожжение, повешение или утопление? — Предлагаешь включить это в программу празднования? Идея, быть может, и неплохая, но стоит учесть кое-что. Во-первых, ни один из обозначенных способов не позволит избавиться от меня, а во-вторых, вряд ли арендаторам земель и их детям придется по нраву подобное представление. — По лицу демона рябью пробежала самодовольная ухмылка. — Откуда столько кровожадности, Ливи? — граф, казалось, уже забыл об ее отлучке из дому. — Ведь празднуется конец сбор урожая, люди готовятся к приходу зимы. — А еще ходит поверье, что истончаются границы между мирами живых и мертвых, — неожиданно ледяным тоном отозвалась баронесса, — и, если это правда хоть в какой-то степени, то меньше всего мне хочется столкнуться с «ожившими», хотя термин спорный, согласна, призраками прошлого, или собратьями Себастьяна. Или ты жаждешь собрать вокруг себя демонический сонм? — Все женщины этого мира явно были посланы нам в наказание, — упершись ладонями в ребро столешницы, почти простонал граф, — откуда столько суеверия и негативизма в тебе? — Для уравновешивания взглядов Себастьяна, — сбавив обороты, пожала плечами девушка, — проблему нужно охватывать всесторонне. — И правда, — не глядя подмахнув какой-то документ, к удивлению Лив согласился граф, — мы ведь еще не разобрались с бедой, постигшей Лиззи. — Но это же ежегодная традиция, взывал к исконно английской натуре графа дворецкий, — к тому же, многие арендаторы земель господина являются фермерами, и праздник урожая для них крайне важен. Демон быстро и емко расписал суть увеселительных мероприятий в этот день. — Никак не могу взять в толк, — со скучающим видом граф распластался по столу, — почему вся суть сводится к неуемному веселью во время игр, у которых нет никакой определенной цели. — Мне также не понять человеческих забав, — дворецкий хотел начать новый виток уговоров, но Оливия его перебила: — Лично я против игр ничего не имею, — Сиэль аж обе брови приподнял, выражая свое полное недоумение петляющей меж мнений позицией баронессы, но она, не обращая внимания, продолжила, — но погоди, этот дьявол тебе просто еще о костюмах не заикался. И эта попытка запугивания от девушки обернулась для нее полным крахом — меньше всего граф хотел вслушиваться в детали, поэтому сдался и дал свое полное безоговорочное согласие на проведение этого кошмара, взвалив все заботы на слуг, которые приняли заботы с удивительным энтузиазмом, фонтанируя идеями, которыми можно было бы разнообразить довольно-таки чопорный английский день мертвых. Оливия находилась на кухне, выслушивая весь этот восторженный бред лишь по одной причине — Агни, набравшись храбрости, отказался нести ей вино в постель, по его заявлению «не собираясь потакать столь пагубным привычкам юной леди», и Оливии, скрипя зубами и создавая молнии взглядом, пришлось лично идти и потрошить винные запасы графа. А поскольку после подвала первый подвернувшийся ей штопор, а затем и стул оказались на кухне, там она и осела, застав тем самым предпраздничные обсуждения. На все расспросы о ее пожеланиях она горестно отмахивалась и шутливо требовала приготовить ей саван поприличнее, чтобы она с чистой совестью, принаряженная, как и полагается… проспала все празднество. Савана ей не предоставили, а вместо этого снарядили с графом в город, по поводу, сути которого Оливия не разобрала, но ей и так была ясна истинная причина — девушкам, пусть и миловидным, с аурой, от которой вянут цветы, не стоит болтаться под ногами у счастливых приготовленцев к Хеллоуину. Всю дорогу туда и обратно баронесса молилась, чтобы дом остался цел, Сиэль, судя по напряженному взгляду в никуда сквозь собственные сцепленные руки, разделял ее опасения. — Прошу сюда, в сад, — вид у демона был наихитрейший, и он даже не пытался скрывать хотя бы толику собственного самодовольства, и лишь подманивал баронессу и графа к нужным дверям. — СЛАСТИ ИЛИ СТРАСТИ?! — хор довольных страшилищ оглушил их прямо с порога. Лишь приглядевшись, можно было понять, что встречали их переодетые слуги в окружении сада, изуродованного плачущими воском свечами, тыквами и надгробиями-муляжами, при этом вид у всего был не совсем пугающий, а скорее тошнотворно-бутафорский, так и напрашивающийся на симпатию. — Что за вакханалия?! — Сиэль был возмущен до предела. — Ах! — выдохнула Оливия и отступила назад, надеясь, что не запутается в длинном платье, но бегство не удалось — она наткнулась на непреодолимое препятствие в виде дворецкого. — Ладно, значит, страсти! — бодро принял решение Бард. — Налетай, ребята! — взвизгнул Финни и вся ватага слуг принялась переодевать графа. *** — Пройдемте за мной, моя леди, и вас следует приодеть к празднику, — скользнув рукой от плеча вниз, дворецкий схватил девушку за ладонь и увлек за собой наверх, к ее комнате. — Чем я в таком виде не хороша? — возмутилась Оливия, но в ответ мужчина лишь крепче сжал пальцы, до степени едва ощутимой границы с болью, и девушка смирилась, перестав задавать вопросы или пытаться вырваться. Единственное, что ее утешало, так это демонические способности Себастьяна — ей не нужно было часами сидеть истуканом на табурете, дожидаясь сомнительного результата, достаточно было прикрыть глаза и представить, что воздух вокруг нее искрится волшебством, а легкий ветер, словно мазками касающийся ее кожи, это вовсе не мечущийся демон, а трепетное прикосновение крыльев каких-нибудь сказочных существ. — Открывай глаза, душа моя. — Умертвие из меня вышло распрекр… жуткое, а теперь, будь добр, сотвори из меня нечто удобоваримое, а то все арендаторы Сиэля уверуют в Бога настолько, насколько это вообще возможно среди и без того богобоязненных крестьян, — лишь мельком взглянув на собственное отражение, удивляясь, как зеркало не треснуло до осколков размером с пыльцу от отразившейся в нем картины, девушка отвернулась. — Что, не по душе реалистичный вид гниющей плоти? — Себастьян приложил обе руки к подбородку и, казалось, действительно расстроился — столько стараний, и все впустую. — Смертным многое не по нраву, но более всего — конец жизни. А лично я отторгаю все, что может вывести меня из душевного равновесия, так что да, думаю, нужно остановиться на чем-то менее устрашающем. Зато тебе наряд не нужен, достаточно будет улыбки, — довольная своей колкостью, Оливия расплылась в безобидной улыбке. Демон стоял, не шевелясь, даже не поддерживая иллюзию дыхания — должно быть, размышлял над новым нарядом, а потом протянул баронессе руку: — Пойдем. Уверен, теперь я смогу угодить всем твоим капризам. — Девушка, не глядя, приняла предложение и ее мягко потянули прочь из спальни в ванную. Больше, чем новый конечный результат преображения, ее интересовала только смена поведения демона, подобная розе ветров в этом полном туманов городе, в общем и целом — полная непредсказуемость. Себастьян не придерживался уже даже человеческой формы и Оливия гордо прошествовала к ванной, как могло показаться, в одиночестве, и лишь тень пожирала лишнюю одежду прямо на теле девушки так, что опускалась в воду она уже полностью нагая. Вода только начала набираться, но быстрый поток неумолимо извивался из крана и уже почти поглотил под собой ноги. Ванную заполнял слабый свет, и Оливия прикрыла глаза, расслабляясь, позволяя зрению не напрягаться, вглядываясь в полумрак. Вдохнув воздух, девушка сморщила нос — аромат трав, добавленных в воду, был слишком терпкий, но, но со временем, привыкнув к приятному, легкому головокружению, она привыкла и к запаху. Ливи не заметила, что Себастьян обернулся человеком и слегка склонился над ней — он прекрасно различал в этой какофонии запахов тот, что принадлежал ей. Первое, что было им усвоено из чувств в человеческом мире — каждое живое существо и каждый дом пахнут по-разному. Аромат Оливии был приятным и смутно знакомым, и он изнывал, не зная, как точно можно было бы описать это сплошное дежавю — в него вплетались и винные нотки, и запах постельного, и ее собственные духи, и запах ее тела, едва уловимое носом воспоминание о выпечке и много чего еще. Так пахли ее волосы, ее кожа, вся она. Словно Оливия вмещала в себя весь этот проклятый человеческий мир, но даже если собрать все, чем она пахла, вместе, такого же запаха ни за какие звезды мира не получить. Демон специально склонился еще ниже, и его волосы пощекотали ей лоб, отчего девушка его наморщила и втянула голову в плечи. Вдохнув эту чудесную мешанину ароматов, Себастьян легко собрался, зная, что при необходимости он легко воссоздаст это ощущение в памяти, хотя и обонять это наяву было не в пример приятнее. — Знаешь, что Русалочка отдала в обмен на возможность ходить? — Голос, — хотела ответить Оливия, но не получилось. Ей впору было бы испугаться, но несложно догадаться, что ее молчание — лишь очередные проделки Себастьяна. Поэтому она лишь на всякий случай распахнула глаза и принялась всматриваться темные, вздымаемые ее движениями, волны в ванной. Откуда-то сверху, направляемые дланью Себастьяна, на нее посыпалось невообразимое количество самой разной ткани — шелк, шифон, нечто воздушное и сетчатое, и, ведомое силой демона, принялось вбирать в себя воду и… листья и лепестки цветов. Спустя мгновение вспыхнул свет, и Оливии пришлось зажмуриться, но когда она решилась вновь присмотреться к платью, хотя бы сквозь реснички, она пораженно застыла на месте, не в силах дышать. Демон, откровенно любуясь ее реакцией, притянул девушку к себе и шепнул: — Дыши. Ей хотелось выразить свое восхищение словами, но пришлось оторвать взгляд от наряда, похожего на живую воду, с блуждающими по ее просторами цветами, и пристально вглядеться в абсолютно черные, без единого отблеска свечи, глаза и попытаться в порхании влажных от выступающих слез ресниц объяснять все лишь глазами. — Я все понял, — насмешливо отозвался демон и позволил себя поцеловать — девушка потянулась к его губам, а потом прижалась к щеке влажными от пара волосами. Себастьян твердо отстранил девушку от себя, игнорируя ее недоуменный взгляд, уделяя все внимание, как казалось девушке, лишь ее ладоням, укладывая свои пальцы в промежутках между ее, грея мгновенно застывшие без воды руки. Дрогнув от приятного тепла, ее пальцы «ожили» и крепко сжали его. Оливии было невдомек, что с руками он игрался вслепую, лишь раз взглянув на них, чтобы приковать внимание девушки, а после наблюдал за живой, сложнейшей гаммой эмоций, складывающейся на ее лице, словно рисунок калейдоскопа, из малейших деталей, будь то сложившаяся морщинка, дрогнувший уголок губ или расширившиеся зрачки. — Невообразимая мимика, — сдавая себя с потрохами, прошептал демон, — этому можно было бы посвятить целую вечность, но нам пора идти. *** — Что за отрепье на мне?! — возмущенный голос Сиэля доносился даже на верх лестницы. — Пожалуй, не буду пока показываться на глаза графу, пусть смирится со своим нарядом, — задумчиво сворачивая на полпути к дверям в сад, предпочитая путь на кухню, решила Оливия, говоря чуть хрипло, не рассчитывая после молчания силы, — кстати, кем его обрядили? — Чертенком, — похлопывая тростью Сиэля по ладони, с откровенным злорадством объявил демон. — По своему образу и подобию? — хохотнула баронесса и скрылась в неосвещенном краю сковородок и кастрюль, на самом деле не слишком заинтересованная в ответе. Распахнув окна на кухне, она прислушивалась к перебранке домашних под звуки собирающихся гостей. -… я — дворецкий семьи Фантомхайв, само собой разумеется, что… — долетели до нее обрывки самохвальства демона. — От скромности явно не помрешь, — даже по голосу можно было понять, что Сиэль почти наверняка стоит, сложив руки на груди и взирает на все хеллоуинское безобразие с неодобрением. Лишь закончив разговор с бутылкой, которую она раскупорила только утром, девушка решила отправиться распугивать народ, но дети, наоборот, липли к ней, словно к диковинной бабочке и счастливыми визгами погружали маленькие ладошки в складки струящегося даже по земле платья и восторгом отбегали, чтобы сообщить более застенчивым друзьям, что девушка определенно волшебница, в крайнем случае ведьма, но определенно добрая. Оливия нашла графа в самом центре празднества, который стоял с растерянным видом и тоскливо смотрел вслед убегающим от него детям. — Сиэль? — она приобняла мальчика за плечи, и тот вздрогнул всем телом. — А, Ливи, это ты, — и тут же расслабился, позволяя рукам Оливии и рукавам ее платья захлестнуть его своей нежной теплотой. — Вот вы где, — Себастьян был доволен своей работой, но хитрости в его взгляде не поубавилось, а значит, решила баронесса, у него для них было еще что-то припасено. И не ошиблась — им вручили по японскому фонарику. — Все же вплели традиции со всего света? — придирчиво осматривая бумагу на предмет повреждений, Оливия внезапно загрустила — восточные традиции напомнили ей о Лау, и девушке остро, до рези за грудиной, захотелось увидеть друга, но увы, он отчего-то проигнорировал это мероприятие. -… в этих фонарях отсылаются души в мир мертвых, — добродушные пояснения Танаки увели ее прочь от грустных мыслей, — мы молимся, чтобы эти огоньки указали душам путь в потусторонний мир и не дали заблудиться. Я думаю, это желания разделяют все люди независимо от национальности и веры. Вокруг, после первого, зажженного графом фонарика, стали загораться и другие. Фонарики торопились, толкались на воде, но не тонули, неся души-огоньки прочь по течению. Сиэль стоял и смотрел на воду, словно завороженный, и девушке было с одного взгляда понятно, что в своем фонарике он провожает души тех, кто погиб по его приказу или от его действий. Народу вышло немало, и много фонариков уже успело потонуть, прежде чем мальчик смог оторваться от гипнотического зрелища и тяжелым взглядом, полным вины, пригвоздить Оливию к земле. Он поднимался глазами все выше и выше, цепляясь за гладкий подол, хватаясь за запястья, царапая шею, всматриваясь в ее собственные глаза. Она одними губами произнесла «я с тобой» и приложила ладонь к сердцу. Из-за их спин из темноты выступил Себастьян — его, как демона, огонь притягивал еще сильнее. — Свеча сгорает, пытаясь сохранить огонь… совсем как люди, — баронессе показалось, что она уловила в его голосе нотки жалости, нет, сожаления? — Такое ненадежное пламя, — размеренно продолжил демон, — что трепещет от любого порыва ветра, и так скоро гаснет, но именно это и делает их еще более прекрасными. Налетел порыв ветра, который нещадно растрепал последние остатки фонарей, и к ответу Сиэля пришлось прислушиваться изо всех сил: — Любой огонек, сколь бы мал он ни был, раздутый ветром, может превратиться в ревущее пламя. Тебе следует отнестись к ним с предельной осторожностью, — и решительно передал подсвечник дворецкому. — Освещать ваш путь, покуда вы ступаете во тьме, моя обязанность, я приложу все усилия, чтобы ваше крохотное пламя не угасло. Оливия подошла к графу сзади, проскользнула руками по его плечам, чуть наклонилась, сцепила пальцы где-то далеко впереди, и, прижавшись к мальчику, легонько подула ему в затылок. Граф намек понял, и, позволив себе уверенную ухмылку, благодарно накрыл ладони девушки своими и добавил: — Не забывай следить и за ветром.