О ТАНЦАХ И О ЛЮБВИ... ЧАСТЬ 3.

СКАМЕЙКА ЗАПАСНЫХ: Данила Краснов. *** О своих проблемах в школе Данька Краснов не говорил никому. Говорить об этом с мамой не имело смысла, и в семнадцать лет представлялось уже унизительно детским, недостойным шагом. А говорить с Макаром о проблеме, из-за Макара и возникшей, да еще и накануне Опенраша, казалось просто немыслимым. Данила Краснов слишком хорошо знал, какую психологическую нагрузку испытывают потенциальные финалисты главного национального чемпионата года, он сам несколько раз побывал в этой шкуре, и отлично понимал, что в этой ситуации из равновесия может выбить любая мелочь, косой взгляд, не вовремя сказанное слово, а уж такое! Макар и так на пределе, буквально ходит на грани срыва, не пьет, не жрет, вчера чуть не вышвырнул в окно свою новую латинскую рубашку, не вовремя попавшуюся под руку, и только изнервничавшаяся Марина, которую Машера еще хоть как-то слушается, смогла его успокоить и уговорить выпить чаю с мятой. Макар накануне России всегда сам не свой, он так настраивается на драку, сказал Даньке Семин. Сам Лешка Семин, прописавшийся у Красновых и уезжающий домой только ночевать, Машеру с Галкой старается одних не оставлять, разрывается между ними, как нянька в детском саду, и если Галку он убеждает, уговаривает, что ей нет равных, клянется, что ни одна драная кошка на паркете в латине не стоит галкиного каблука, то на Макара он орет, трясет за плечи и, того и гляди, самого вышвырнет в окно, как Машера - свой новый костюм. А вчера даже сказал Даньке, что этих чемпионов-психопатов гуманнее было бы пристрелить еще до Опенраша. Ну, гуманнее по отношению к окружающим – к нему, к Лехе, и к тому же Даньке. А раз Макар после своего РГУФКа намерен по жизни танцевать, то этот пиздец – навсегда. И он, Семин, Даньке не завидует, потому что соревноваться и побеждать Машера будет много и часто, а, значит, именно Даньке предстоит беречь в будущем машеровскую нервную систему – главное, чтоб гениальный чемпион Макар не психанул за день до турнира. И как здесь можно было что-то рассказать? То, что Машера психанет, Данька абсолютно не сомневался, дальнейшие действия взвинченного Макара он просчитать не мог, тот ведь непредсказуемый, такой может из-за него, из-за Даньки, и чемпионат по боку послать и отправиться разбирать данькину школу по кирпичу, а срывать любимому ожидаемый пьедестал молодежной латины Чемпионата России Краснов просто не имел права. Клубу «Танцевальные надежды» и так за последнее время хватило паники и переживаний, связанных с ситуацией вокруг Игоря, за которым охотился какой-то псих, вокруг Стефки, который из-за этого всего чудом не погиб, и вот только не хватало сейчас грузить задерганного всем этим Макара еще и такой хренью. А если говорить о других… Последние недели перед чемпионатом на Станислава Григорьевича иногда было страшно смотреть, хотя у Даньки и мелькала мысль пойти за советом именно к Кучуну – если он одного урода вычислил и придавил, то, может, подскажет, посоветует что-нибудь - но в итоге он так и не решился. Он бы поговорил с Геркой Карташовым, явно понимающим человеком, но тот все последнее время по просьбе Стаса не отходил от Стефки, дергать Игоря не позволяла совесть, а втягивать в происходящее Эму Градиевского – все равно, что официальным письмом проинформировать самого Машеру: этот даже извиняться не будет, а пойдет и сдаст Даньку Макару, для его же, Краснова, пользы. За несколько месяцев знакомства Данила успел хорошо изучить своего друга Эму. Вот и получалось, что посоветоваться было не с кем. Самой невыносимой оказалась мысль рассказать о происходящем Курицыну. Почему-то именно перед ним Данька уже не мог позволить себе показать ни слабость, ни беспомощность. Владимир Леонидович так верил в него, в Данилу, столько возился с ним, не спеша, педантично подбирая самую лучшую в Москве партнершу, приезжал навестить, когда Данька болел, дрался за него на сборах… И что, сейчас придти и сказать – «Здрасьте, Владимир Леонидович, я снова влип, помогите»? Да ни за что! А чуть позже и сама ситуация в школе стала вдруг какой-то… странной. И как рассказать о происходящем, кому рассказать, а, главное, надо ли теперь вообще что-то рассказывать – Данька уже и сам не понимал. Если бы всё ограничивалось только подколками, издевками и избиениями… Спалили их с Макаром достаточно быстро, раз на четвертый, когда Машера приехал за Данькой в школу – забирать того после уроков - как теперь уже стало понятно, из-за дурацкой привычки Краснова, оставшейся с летних сборов, то и дело болтаться у Макара на шее . Им же обоим даже в голову не могло придти, что… Кто именно из одноклассников обратил внимание на высокого русоволосого парня, с которым уходил радостный, счастливый Краснов, Данька так и не узнал, но уже через несколько дней в школьном туалете после третьего урока ему в первый раз наглядно объяснили, что некоторые десятиклассники думают о пидорах и их пидорских танцульках. Били его четверо, не столько для того, чтобы покалечить, сколько для того, чтобы унизить, а также сообщить, в каких терминах они рассуждают теперь о самом Краснове и его «пидорском дружке». Били по лицу и в живот, а потом, заломив руки за спину, с веселым смехом макали головой в унитаз, где «пидорам самое место». Потом «чистильщики», как они сами себя называли, просто бросили Краснова на пол туалета – и ушли. Было не столько больно, сколько невыносимо мерзко и противно. Данька кое-как вытер воду с лица, с трудом встал на ноги - и ушел из школы, хорошо, что четвертый урок уже начался, его никто не увидел. В тот день очень долго шел домой – его мутило, то и дело приходилось останавливаться, чтобы продышаться, а на полпути к дому все же вырвало, и он даже умудрился изгадить брызгами рвоты школьную форму, которую втайне от Макара и от мамы дома пришлось срочно стирать. На него то и дело презрительно оборачивались прохожие, которые были абсолютно уверены, что шатающийся, с трудом бредущий по улице мальчишка пьян в лоскуты, и – какая гадость, еще же школьник, а уже так нализался! Это было началом. Со следующего же дня Данька понял, что информация о нем и о Макаре стала достоянием всего класса. И если большинство его одноклассников предпочитало гадить по мелочам – исчезнувшая из общей стопки тетрадь с контрольной по алгебре, за которую Краснову влепили «пару», «случайно» пролитый на него в столовой стакан с кофе, презрительные ухмылки в лицо и перешептывания за спиной – то начавшие всю травлю парни явно взялись за дело всерьез. Через несколько дней его избили второй раз. А еще через день – третий. Нападали они всегда толпой, внезапно, со спины, затаскивали в ближайший мужской туалет – и били. И хоть Данька яростно пытался сопротивляться, шансов у него против четверых не было никаких. Еще напрягало то, что избиения раз от разу становились более жестокими и болезненными. Если так пойдет дальше – рано или поздно они его покалечат или вообще забьют, это Краснов понимал отлично. А дома был Макар, который ни в коем случае не должен был знать, что происходит, и мама – рассказывать которой ничего нельзя, потому что стыдно. Теперь Данька Краснов старался не оказываться в школьном коридоре один – в толпе его мучители предпочитали не светиться. И хоть одноклассники презрительно фыркали в его сторону, а некоторые девчонки и вообще перестали с ним разговаривать, при них Даньку хотя бы не трогали. Он уже совершенно спокойно воспринимал презрительные усмешки и шепотки за спиной, главное – вернуться сегодня домой целым и, желательно, не избитым. Скрывать боль и следы от полученных ударов с каждым днем становилось все труднее. Как бы не был Макар занят надвигающимся турниром, Данька пару раз ловил на себе его внимательный взгляд, а врать Машере для Даньки было мучительно и невыносимо. Намного хуже, чем когда его тупо били. Даньке казалось, что он в тупике: продолжаться дальше так не могло, он уже начал прогуливать школу, чтобы получить день-два передышки от происходящего, а поговорить с кем-то из танцевальных ребят не мог – все готовились к Опенрашу. Сам Краснов еще так и не встал в пару, Курицын только искал ему девочку нужного уровня, и Данька не то чтобы чувствовал себя ущербным – он считал, что не имеет права отвлекать других от подготовки к главному турниру сезона. То, что сам он с этой ситуацией не справится, Краснов тоже прекрасно понимал. Жизнь медленно, но неуклонно возвращала его к тому же, что происходило на летних сборах, когда его одним своим появлением в данькиной жизни спас Макар. Но сейчас Машере самому нужна была поддержка, и дергать его Данька не смел. Нужен был кто-то другой, не из танцевальной среды, кто-то, у кого со вторника не начинались шесть главных дней года в виде Опенраша. Но такого «другого» в данькином окружении просто не было, и он понятия не имел, где его искать. «Другой» появился сам. На уроках он сидел в данькином среднем ряду на третьей парте за Красновым и звали его Егор Бондарев. Высокий парень с рельефной мускулатурой, коротко стриженный, с невозмутимым, чуть сонным выражением лица. На вид – вялый троечник, не отягощенный интеллектом. Но внешний вид Бондарева был крайне обманчив – он старательно готовился на физтех, откровенно не считая за людей тех, кто не был способен решить задачу по физике повышенной сложности, а также вот уже несколько лет, не афишируя этого, увлекался гиревым спортом. Бондарев всегда проходил мимо Краснова, как мимо пустого места, поскольку физика Даньке откровенно была не по зубам. Надо сказать, что точно также он проходил мимо всех остальных своих одноклассников и половины педагогов, но с блеском выигранные городские и даже одна всероссийская олимпиады по физике давали Егору ощутимые льготы в поведении. Он был гордостью школы, не злоупотребляя этим, и с ним предпочитали не связываться. Бондарев был злым на язык, обладал отличной эрудицией и прекрасно умел бить рожи с тем же сонным выражением лица. Он несколько раз продемонстрировал это всем желающим классе в седьмом, и, взорвав и учителям, и школьникам, стандартный шаблон физика-«ботаника», раз и навсегда преисполнился презрения к окружающим его хилым недоумкам всех возрастов. Егора до слез обожали оба школьных физика, здоровались с ним за руку, обращались чуть ли не на «вы», и только при общении с «коллегами» на лице Бондарева проступало относительно вменяемое человеческое выражение. Для остальных он отводил одну яму на всех на уровне эволюционного дна, не считая нужным разглядывать каждого по отдельности. Школа им гордилась, слегка побаивалась, а за спиной – откровенно ненавидела. Бондарев отвечал ей фонтаном презрения, выигранными олимпиадами по физике и кривой пренебрежительной ухмылкой, порождавшей в окружающих комплекс неполноценности. После информации, что к семье Егора с предложением гранта на обучение уже обратились три ведущих американских университета, рейтинг Бондарева рванул до небес – девчонки готовы были терпеть его гримасы и издевки, лишь бы он позволил находиться рядом с ним, они бы и передрались за него между собой, но тут Егор навел порядок – как-то на перемене в коридоре он громогласно сообщил, что единственной женщиной, достойной мужского внимания, была Мария Склодовская-Кюри, но она, к сожалению, уже умерла. А размножаться с дурой, коими являются окружающие его особи женского пола, ему не позволит чувство собственного достоинства, тогда уж проще воспользоваться искусственным оплодотворением. И мечта за его счет оказаться в Штатах – не прокатит, он намерен взять туда любимого попугая, который, в отличии от одноклассниц, наизусть знает базовые физические формулы. Его возненавидели с новой силой, а довольный Бондарев изобразил свою фирменную кривую ухмылку. С которой и появился через несколько дней на пороге мужского туалета, куда «чистильщики» в очередной раз затащили Даньку после уроков, подкараулив его на школьной лестнице. В этот раз «экзекуция» предполагалась жесткая, и мучители собирались снимать ее на телефон. Один из парней подпирал плечом дверь, чтобы никто не вошел, и, довольный, настраивал свой мобильник, а трое подтаскивали яростно вырывающегося Краснова к использованному грязному унитазу. В дверь, подпертую плечом, кто-то толкнулся со стороны коридора. - Занято! Валите отсюда! – крикнул в дверь данькин одноклассник Ковалев и, развернувшись к дружкам, довольно хихикнул. – Счас ты у нас говно будешь жрать, пидор. На камеру… Будешь звездой ютуба. Сразу же после этих слов он внезапно сорвался с места и, пролетев через все туалетное помещение, смачно ударился грудью в подоконник окна, расположенного напротив двери. Беспомощно звякнул упавший на кафельные плиты пола мобильник. - Сука! Да ты ж мне мобилу ра… - Ковалев рывком развернулся и осекся на полуслове. На пороге туалетной комнаты со своей знаменитой презрительной кривой ухмылкой на лице стоял ученик 10 «А» класса Егор Бондарев. - М-да… Процесс эволюции в ускоренной перемотке к началу пути… - ехидно прокомментировал он, глядя на живописную компанию, оккупировавшую сортир. Глухой голос не скрывал откровенной издевки. – Ну, деградируйте, чо… Для таких, как вы, в самый раз. И он уверенно и спокойно шагнул внутрь комнаты. - Слышь, Бондарь, ну, сходи ты на третий этаж. Тебе жалко, что ли… - в голосе Ковалева внезапно зазвучали просящие нотки. – Ну, мы тут заняты. Нам пидора этого надо проучить… После того, как неделю назад классная бегала по всей школе, размахивая каким-то спортивным журналом, в котором красовалась фотка Бондаря с пузатым кубком в одной руке, и шестнадцатикилограммовой гирей в высоко поднятой другой – желающих хамить Егору и разговаривать с ним в тоне «как пацаны с пацаном» поубавилось еще в разы. Пес их знает, этих физиков, что у них в мозгах – еще ёбнет со всей дури своей гирей по башке, «скорую» уже можно будет не беспокоить. - А мне похуй, я ссать хочу… - Бондарев, не спеша, подошел к писсуару и отвернулся, расстегивая брюки. Казалось, он не обратил на происходящее никакого внимания, на что очень понадеялся Ковалев, не рискнувший даже заикнуться о разбитой мобиле. Почти сразу стало понятно, что надеялся он зря. - Ген, дай мобилу, моя сдохла… И держите вы его, свалит ведь! В этот момент Данька попытался вырваться, пользуясь тем, что парни отвлеклись на Егора, но у него ничего не вышло. Его схватили еще крепче, но в этой возне кто-то из недругов Краснова случайно задел локтем стоявшего в двух шагах от них Бондарева, поправлявшего школьную форму. Мгновенный и точный удар кулаком по почкам отбросил бедолагу головой вперед, и он почти рухнул лицом в тот самый грязный толчок, куда одноклассники так старательно тащили Краснова. - Бондарь, ты чего?! Охуел?! – Ковалев смотрел на потенциального американского физика, с преувеличенным вниманием поправлявшего манжеты рубашки, открыв рот. – Ты за что его так? - Еще раз толкнет – я его в этом толчке утоплю… – лениво процедил Егор. И, без паузы, добавил: - Руки от него убрали. - Я не понял… Бондарь, ты что, за педика решил вписаться, что ли?! - Запомни, Ковалев. Чел, способный хоть чем-то выделиться из вашей амебно ебущейся пивной цепочки дегенератов, уже заслуживает того, чтобы его не макали башкой в сральник… - Егор в очередной раз криво усмехнулся и привычно передернул плечами, демонстрируя, что готов к любой форме диалога, в том числе – к мордобою. – Я не понял… Я что, тихо сказал? - Блять, Бондарь, ну ты вообще… - Ковалев все еще не мог поверить в происходящее, поэтому упустил то мгновение, когда Егор метнулся к нему и правой ладонью сгреб рубашку под самым горлом, скрутив ее и почти перекрыв доступ кислорода. - И запомни еще одно, Ковалев. За каждый синяк на роже Краснова я буду бить тебя. Не их, - Егор пренебрежительно тряхнул головой в сторону замерших на полу одноклассников. – Тебя. Даже если не ты этот синяк поставишь, ты меня понял? И мне ничего не будет, потому что я – гордость школы и иду на медаль. Меня прикроют и директриса, и оба завуча. А ты – жалкий высер, и никому не интересен. Ты меня понял? Не слышу. - Да-а. - Я не слышу… - Да-а-а-а-а… - и полузадушенный Ковалев почти рухнул на пол, когда Егор резко разжал руку. - А теперь валите отсюда. Мне после вас еще руки надо вымыть, а то заразу подхвачу. – Бондарев презрительно вытер ладонь о брюки. – Глухих тут нет, слышали все. А теперь – досвидОс! Я от вас устал. Парень, попавший головой в унитаз, дернулся было к раковине, умыться, но Бондарев одним толчком отправил его в дверной проем, сказав, что умыться тот может и на третьем этаже, там как раз сейчас свободно. Когда за позорно отступившими парнями захлопнулась дверь, Егор шагнул к Даньке, присел рядом с ним на корточки и первый раз за последние несколько лет с любопытством посмотрел на Краснова. - А ты что, реально педик? – в его голосе был искренний интерес и легкое изумление. - Ну, педик, и чего? – насупленный Данька, которому почему-то было очень стыдно перед своим спасителем, возился, поправляя пуговицы на рубашке, и пытаясь пальцами хоть как-то уложить растрепанные волосы. Сейчас он разговаривал с Егором, кажется, третий раз в жизни за все то время, что они учились в одном классе. - Да ничего. Прикольно… - Бондарев улыбнулся, сразу превратившись в обычного семнадцатилетнего мальчишку, просто крепкого и высокого. – Поздно уже… Пошли, что ли, домой… Педик… Так у Даньки Краснова появился в школе друг. Над ним по-прежнему смеялись в классе и шушукались за спиной, но тетрадки уже не таскали и, главное, не били. Ковалев при его появлении демонстративно плевался и отпускал комментарии о педиках и шлюхах, но старался делать это в те моменты, когда рядом не было Бондарева. Егор, ни у кого не спрашивая, пересел за парту к Даниле, к его самоуправству привыкли все и давно, поэтому педагоги сделали вид, что ничего не происходит, а одноклассники, при всем презрении к ним Бондарева, не были настолько глупы, чтобы получить сотрясение или перелом из-за глупой шутки или подъёбки. Бондарев был нужен школе – своими научными и спортивными достижениями, в первую очередь, конечно, научными – и он откровенно пользовался своим положением, чтобы создать вокруг себя и Краснова определенную пограничную зону. Егор уже несколько дней встречал Даньку утром, во дворе, говорил ему – «Привет, педик. Ну, что, пошли?», и в школу они приходили вместе, и также вместе уходили домой после уроков. Бондарев оказался очень интересным собеседником, казалось, он знал всё на свете, и Даньке очень нравилось его слушать – о строении вселенной, об автомобилях, о последних музыкальных новинках и компьютерных игрушках. Иногда Бондарев позволял себе задавать Даньке вопросы. - И что, у тебя… есть парень? - Ну, есть. - Настоящий? - Нет, блин! Игрушечный! Ну что за бред, а?! Ты сам себя слышишь? - И вы с ним… прямо… да? - Да пошел ты, дурак! - Ладно-ладно, не заводись… К информации о данькиных ежедневных спортивных тренировках Егор отнесся с пониманием – в его собственном перегруженном репетиторами и курсами графике спортивные занятия в атлетическом зале занимали довольно обширное место. Но вопросы не прекращались. - А этот, твой… парень... Он – кто? - Танцор. - В смысле - танцор? В кабаке, что ли? В клубе? - В каком еще кабаке, дурак! Он учится, в РГУФКе, занимается спортивными бальными танцами… Он студент и почти чемпион по молодежи… - Даже так?… Прикольно… Данька не понимал только одного. Почему он до сих пор не рассказал Макару о том, что у него несколько дней назад появился новый друг. Он успокаивал себя тем, что за сутки до турнира Машеру просто нельзя трогать. Но дело, разумеется, было не в этом - ему почему-то опять было стыдно. А еще было странное чувство, что он словно предает Макара этой новой дружбой. Но почему именно предает – Данька Краснов абсолютно не понимал.