Втроем

— Давай я расчешу тебе волосы, — говорит Фили. Торин лениво смотрит, долго выдыхая дым, глаза его холодны и спокойны. Горький табачный туман смягчает лицо, добавляет загадки взгляду и нежности зрачкам. — Ну, расчеши, — отвечает он. Фили берет гребень — крепкие костяные зубья, полупрозрачный оскал — погружает в жесткие пряди. Все равно, что расчесывать ручей — волосы текут, переливаются слой за слоем, матовая темнота прорежена седыми нитями. Фили нравятся однообразные, успокаивающие движения: будто точишь меч. За окном закат — ясный, но невнятный, вроде жидкой меди, изрядно разбавленной молоком. Отсветы скользят по лицу Торина, стекают по щекам. Им его не согреть. Но это, конечно, не повод для того, чтобы лезть к нему с поцелуями. Как будто Фили нужен повод. — Ты уверен? — спрашивает Торин. Половина его лица на свету — рыжий отблеск в радужке, половина в сумрачной тени. Фили смотрит, замерев. В солнечном сплетении жалко барахтается что-то вроде благоговения, перемешанного с острой похотью. Он улыбается, наверняка криво. И кивает. Снова тянется к Торину. На этот раз он ведет — уверенно, почти равнодушно. Поцелуй выходит короткий, какой-то сухой. Торин смотрит на Фили внимательно и плоско, а потом вдруг смягчается, отзвук нежности появляется в его лице. Он тянет Фили за косичку, ласкает шею — тот наклоняется, волосы опять рассыпаются, в свете заката становясь рыжими. Торин просит: — Улыбнись еще. Фили бросает в жар, щеки горят. Глаза, наверное, тоже. Его не надо просить. Он чувствует ее, эту сумасшедшую улыбку, растягивающую губы, Торин завороженно трогает ямочки у него на щеках. — Махал создавал тебя, любя, — говорит он. — И это — отпечатки его пальцев, лепивших твое лицо. У Фили такое чувство, что это дядя его лепит, прямо сейчас. Пальцы его словно проникают под кожу, горячие, твердые — пальцы кузнеца, воина — медленно движутся, чертят горячие дорожки, и кровь в венах как будто меняет течение, устремляясь по заново намеченному руслу. Фили никогда не думал, как это будет. Просто не мог себе этого представить. Поэтому не думает он и сейчас. Наклоняться неудобно, а оторваться от Торина Фили не в состоянии. Он садится на подлокотник кресла — тот слишком узкий — фактически, Фили усаживается прямо к Торину на колени. Тот задерживает дыхание. Солнце ярко освещает ему лицо, и Фили вдруг видит, как его зрачки медленно расширяются, поглощая светлую радужку, точно капли чернил, расплывшиеся по дорогой бумаге. И Фили тоже перестает дышать. Торин одним движением выдергивает их обоих из кресла, в два шага доходит до кровати. Оставляет Фили. Один широкий шаг до двери и скрип ключа в замке. — Разденься, — глухо говорит он. На полу горит рыжий блик — длинный солнечный язык вылизывает деревянные планки. Остальная комната погружена в темноту, и Торин в ней — зыбкая колеблющаяся тень. Он снимает с себя одежду, словно стягивая с кожи мрак, проявляясь светлым плечом, спиной. Все движения слитные, четкие, перетекающие одно в другое. Вот дядя был у двери, а вот уже опускается на кровать. Фили тянется к нему с новым поцелуем. Уж целоваться-то он точно умеет. Так он думал до этой поры. Дядя вжимается в него всем телом, плывут черные волосы, перемешиваясь со светлыми. Рот Торина жаден и ненасытен. Фили задыхается, под веками яркие круги. Плечи под его руками — топографическая карта шрамов, познаваемая на ощупь. Торин отрывается от него, словно с усилием. Тяжело дышит, говорит почему-то: — Не бойся. Фили смеется. Ему не до страха. Жизнь впивается в него победоносной сиюминутной реальностью. В руках его — Торин. Фили целует его — мелко, часто, куда только может дотянуться. Гладит спину широкими движениями, проводя до самого затылка — пальцы начинают путаться в густой роскоши волос. Плечи у дяди соленые. В грудь Фили тяжело бьется чужое сердце. — Хватит, — вдруг говорит Торин. В словах его мука. — Не надо больше. Фили замирает на мгновение, облизывается. Торин резко втягивает воздух. Прижимает Фили к кровати за плечо. Смотрит пристально, почти враждебно. С силой проводит по бокам — Фили чувствует давление перстня, шипит. Вдоль ребер у него теперь царапина. Торин снимает кольцо, укладывает племяннику во впадинку пупка. Вылизывает кровавый след — длинно, осторожно. Фили всем телом чувствует это движение, прикосновение короткой бороды. Он совершенно болезненно возбужден. Ему уже все равно, что будет и как будет. Он продевает в перстень косицу, завязывает ее. Переворачивается на бок, прижимается к дяде, начинает тереться. Лежать неудобно, постоянно съезжает локоть. Торин внезапно улыбается чему-то, снова целует Фили — жестко, с болью, просовывает руку между ними. Одно сильное, гладкое движение — ровное и слишком грубое. Фили цепляется за чужое запястье, обхватывает широкую кисть своей ладонью. Двигает не в такт. По животу ползет огонь, удивительно, как еще дыхание их не превращается в пар, разбавляя стылый сумрак комнаты. Все слишком быстро, слишком неудобно, слишком жарко… Слишком хорошо. Движения дерганые, жадные. Торин наваливается на Фили. Перед глазами у того перекатываются мышцы на гладком плече, расчерченном кривым шрамом. Отяжелевшие веки опускаются сами собой, весь мир подожжен рваным тягучим ритмом. Фили тянется, вслепую трогает губами шрам — обрывок судьбоносной нити, вживленный под кожу. Торин чуть сильнее сжимает руку, жестко ведет ее вверх, а вот поцелуй его в ямку у горла — трепетный, почти невесомый. Фили выгибается, упираясь затылком в подушку, волосы его туго скользят у Торина меж пальцев, кольцо задевает ладонь. Дядя выдыхает Фили в ключицу долгий, почти неслышный стон. Сладкие судороги накатывают волнами. Фили ослепший и оглохший. Торин держит в кулаке его пряди и прерывисто стонет ему в шею, словно целуя кожу выдохами. Они лежат, сплетясь в одно косматое диковинное существо. Тяжело дышат. Времени для них не существует.

***

— Где ты был? — ревниво спрашивает Кили. Тут же добавляет, выдавая себя с головой, — Что вы делали с дядей? Фили осторожно усмехается — если брат заметит, обидится. — Я расчесал и заплел ему волосы. Кили опять растрепанный: где только носился? Садится, требовательно дергает головой, хмуро глядя исподлобья. Чеши, мол. — Как тебе, — добавляет Фили, со вздохом снова доставая гребень. Брат уже достаточно взрослый, мама не собирается ему больше потакать. А вот Фили отказать не может. — Заплетал дяде косички, — бурчит смутно недовольный Кили. Наедине со старшим братом он почему-то все еще ведет себя как ребенок, которым уже не является. — А вот я… — Косицы, — Фили осторожно дергает волокнистую прядь. — А не косички. Мы же не девчонки, в самом деле. — Много ты знаешь о девчонках, — бормочет Кили, стараясь незаметно пододвинуться. — Уж больше твоего, — отзывается Фили. — Ну да, конечно. Еще скажи, что и знаешь, и все у вас было. — Этого не скажу, — отвечает честный Фили. Брат успокоено улыбается, неудобно приваливаясь к нему спиной. Потревоженная царапина на ребрах начинает болезненно ныть.

***

Кили рассматривает дядины косицы — у него самого точно такие же: плотное, замысловатое плетение, нужное для того, чтобы удержать непослушные пряди. Если смотреть только на косы, можно подумать, будто они принадлежат одному гному — просто одни разбавлены солью седины, а другие нет. — Где Фили? — спрашивает Торин. Перед ним кипа бумаг, Балин зайдет за ними завтра. В кружке стынет чай. — На тренировке с Двалином, — вздыхает Кили. Он зашел на минуточку и задержался. В коридоре пахнет теплом и свежим хлебом, жарко, слуга с шумом точит на кухне ножи, его жена помогает маме. У Торина в комнате сумрачно, прохладно и вечный привкус табака в воздухе. Он у сестры ненадолго. Это Дис упросила его погостить хотя бы чуть-чуть. Его дом недалеко, но в нем постоянно крутятся люди, гномы. Добропорядочной женщине, будь она хоть трижды сестрой хозяина, хода туда нет. А она и так не только брата не видит неделями, но и сыновей едва успевает перехватить у дверей — те у дяди днюют и ночуют. Вот и сейчас Кили медлит, не уходит. — Ты не знаешь, Фили знаком с какой-нибудь… девушкой? — спрашивает он наконец, дергая себя за косицу. Если существует какой-то брачный сговор, Кили может и не знать — гномы берегут дочерей, как зеницу ока, а уж судьбу их — и того пуще. — Зачем тебе? — взгляд у Торина становится далекий, оценивающий. Кили краснеет и мнется. Не признаваться же, что одна мысль о том, что Фили переедет в другой дом, и Кили будет чинно ходить к нему в гости не чаще раза в неделю, заранее предупреждая о своем визите — просто невыносима. — Полюбоваться? — предполагает Торин. — Влюбиться? Очаровать ее? Целоваться где-нибудь украдкой? Голос дяди совершенно будничный. Насмешки в нем нет, отчего втрое больнее. — Она бы высмеяла меня, — легко отвечает Кили. Иначе нельзя. — Ничего из этого я не умею. — Даже целоваться? — Торин раскуривает трубку, откинувшись в кресле. — И Фили тебя не учил? Вопрос падает на Кили, как топор Двалина на макушку. Контузия почти смертельна. — Фили? — спрашивает он, хлопая глазами, и выглядит, наверное, совершенно глупо. — А кто же еще? — взгляд у дяди почти сонный. Торину ли не знать? У него ведь тоже был младший брат… «В самом деле», — думает внезапно прозревший Кили. — «Кто же еще?» Самый первый, неуклюжий, стыдный раз. Сталкивающиеся носы и лбы, путающиеся волосы, энтузиазм и потные ладони. Это вопрос доверия, большей частью. В голове у Кили совсем другое. Мысли крутятся огненным веретеном. «Кто же еще?» — вопрос-отмычка. К самому потаенному желанию… — Ты, — твердо говорит Кили. Торин только поднимает брови. — Научи меня целоваться, пожалуйста, — Кили избыточно вежлив, как всегда привык с дядей. Тропинка его мыслей проста и незамысловата — короткий путь от предположения к просьбе. Кили прикрывает глаза. Он ждет равнодушного отказа, хлестких или холодных слов так, как ждут приговора. Шуршание — Торин, встает, наклоняется — Кили чувствует движение воздуха, щекотное прикосновение пряди к щеке — и целует племянника. Крепко, достаточно долго, чтобы Кили успел почувствовать и плотное движение губ, и скольжение языка. Кили захвачен этим поцелуем, как осажденный город стремительным натиском. В голове его пустота и жаркий ветер, свивающий кольца согласно движениям влажного языка меж его губ. Кили запоздало отвечает, подчиняясь нежному (слишком, слишком нежному) кружению чужой ласки. Певучий нерожденный стон вибрирует в его горле. Торин судорожно стискивает его бедра, прижимая их обоих к столу. Поцелуй все длится и длится. Когда они, наконец, отрываются друг от друга — мир вокруг совсем другой. Кили задыхается, Торин глядит на него испытующе, как на тренировках, словно пытаясь понять, не поранился ли племянник. Зрачки у него — два черных провала, окруженных тонким сияющим ободком радужки. Убедившись, что с Кили все в порядке, Торин делает осторожный шаг назад. Поправляет сбившийся рукав. Садится в кресло, пододвигает к себе бумаги. Говорит Кили: — Скажи маме, я не спущусь к ужину. Хитрой ухмылки племянника он не видит. — Да, дядя, — покорно отвечает Кили все еще слегка задыхающимся голосом. Подходит к двери, запирает ее на ключ. А потом поворачивается и делает осторожный, неслышный шаг.

***

— Как-то не по-людски это, — расплывчато озвучивает свои сомнения Фили. — Еще бы! — смех Двалина, как дальняя лавина в горах. — Конечно, не по-людски. Мы же гномы. Живем куда дольше и по-другому, нас меньше и женщин наших тоже. Мало ли различий? Ветер высушивает потные рубашки, играет с волосами. Отложенные топоры блестят масляно, сыто. Руки пахнут железом. — Все просто, — говорит Двалин после продолжительного молчания. — Ближе вас у Торина никого нет. — Нас? — Тебя и Кили, — никаких вторых смыслов и двойного дна — Двалин говорит ровно то, что думает. Разговор получается неопределенный и тяжелый. Паузы в нем все длиннее. — А как же ты? — почти нехотя спрашивает Фили. — Это другое, — лицо у Двалина как-то разом темнеет. Таким он возвращается из похода, таким рассказывает о потерях. Именно таким, сумрачным, горьким взглядом Двалин порой смотрит на Торина, и точно так же Торин порой смотрит на него в ответ. Фили вздыхает, чувствуя себя виноватым. Сам набивает учителю трубку из своего кисета, раскуривает. Говорит: — Твои татуировки совсем побледнели. Нужно их подновить. Я попрошу у Балина чернила — он сторговал недавно у эльфов. Двалин вкусно пыхает трубкой, благодарно кивает. Кольца в его ухе глухо и тяжело звякают. Так они и сидят рядышком, и курят до самой вечерней темноты.

***

Рано или поздно это должно было случиться. Прятать такой секрет все равно, что зажать в каждом кулаке по конфете и просить угадать, в какой руке сладкое. Кили, когда был маленький, проворачивал такой фокус исключительно потому, что брату важней карамельки была его улыбка — Фили с серьезным лицом пытался достать конфету то у него из ноздри, то из уха. Ситуация однозначна — в одном большом доме, в одной большой спальне, на большущей, прямо-таки огромной кровати сидит обнаженный Фили в компании полуодетого Торина. А у двери стоит Кили — запасливый отрок, догадавшийся сделать слепок с дядиного ключа. — М-даааа, — тянет Кили. — Неловко вышло. Всей неловкости — его дурно отрепетированная улыбка, тщетно пытающаяся скрыть торжество да толчея, что происходит после — Кили стремительно выпутывается из одежды, прыгает в кровать, как в омут. Летят подушки, волосы перепутаны, мешаются ноги. Фили еле удается поймать этот фонтан энтузиазма. Он прижимает брата к себе, гладит по волосам, чувствуя его нервозность. — Прятались от меня? — глухо спрашивает Кили брату в плечо. Торин непонятно вздыхает, погребенный в подушках. — От тебя спрячешься, пожалуй, — ласково насмешничает Фили. Когда-то мама придумала игру — она загадывала вещицу, прятала, а сыновья должны были ее отыскать. Лишь однажды они не справились с заданием: выбранное мамой кольцо все время находилось у нее на пальце. Все было на виду. Фили усмехается. Сложней оказалось притворяться, что ничего не происходит… Никто не удивлен. — Если бы ты еще определился с тем, чего хочешь, — прохладно говорит дядя. Даже в одних штанах, держащихся на честном слове, он умудряется выглядеть отстраненным и надменным. Кили молчит, жадно его разглядывая. Фили машинально разбирает легкие, уже успевшие перепутаться волосы. — Мы хотим тебя, — говорит Фили за обоих, уверенный в своих словах. Взгляд Торина не меняется — так смотрят убийцы перед ударом. Фили улыбается — легко и спокойно. Тянет за упругую прядку — брат поднимает на него темные, безмятежные глаза. Все просто — наклониться и поцеловать. Теплые губы медлят и приоткрываются. Ни внезапной смерти от стыда, ни чрезмерного восторга. Под пальцами гладкая щека, кожу щекочут опущенные ресницы. А потом Фили понимает вдруг, что это Кили, что он целует-своего-брата. И целуется тот точь-в-точь как Торин. Возбуждение крепко ударяет под дых, хочется оторваться, глотнуть воздуха. Кили не дает ему этого сделать, держит крепко, властно вжимается в губы, запускает жадные пальцы в волосы. От него не спрятаться. Фили задыхается, в груди больно, дышать почти невозможно. Кровать у него под спиной, Кили роняет его легко и ловко, а у Фили такое чувство, будто он падает с высоченного обрыва — в животе пусто, свистит в ушах, и чем ближе земля, тем ярче ощущение полета. Наконец, Кили нехотя отпускает его — Фили весь потный, дрожащий, брат смотрит на него хищным взглядом. Вдруг оказывается, что Торин лежит рядом, уже обнаженный, подложив руку под щеку, волосы рассыпались по подушке. — Ты целуешься совсем как дядя, — говорит Кили с шальной улыбкой. — Кто бы мог подумать? — с трудом бормочет Фили, прижимаясь к боку Торина. Он чувствует себя странно уязвимым, в его отчаянном возбуждении почти нет похоти. Скорей болезненная эйфория, изрядно сдобренная внезапным страхом. А вот Кили словно опьянел — уселся Торину на живот и смешивает теперь на подушке светлые и темные волосы дяди и брата. — Фили, — тихо зовет Торин, гладит старшего племянника по щеке — тот тяжело дышит, прикрыв глаза — а потом целует мягко, долго, нежно. Отрывается и целует снова, не торопясь. Фили расслабляется потихоньку, разнеживается. Кили зачарованно тянется, проводит рукой брату по подбородку, пальцем очерчивает косичку на усах. Фили отвлекается, смотрит на него из-под ресниц. Младший притих, улыбается как-то неопределенно, глаза его темные и горячие. Дядя кладет Кили руку на бок, ведет ее наискосок. Торин белокожий, но кисти у него загоревшие, грубые, костяшки сбиты. Фили смотрит на эту кисть, оглаживающую брату живот — тот катает горлом нежный стон — и снова не может дышать. Фили тянется уже привычно к подготовленной плошке, щедро смазывает пальцы, оглаживает себя, спускается ниже… Кили вдруг краснеет — весь, целиком, от кончиков ушей до коленок. Напрягается, прищуривается. Фили смотрит удивленно, оборачивается к Торину. — Он не знает, чего хочет, — повторяет дядя глухо, тяжело дыша. Лицо у него напряженное, почти злое. Это не совсем правда — Фили вдруг понимает, что брат на самом деле не знает, как именно будет происходить то, чего он хочет. Дядя смотрит на старшего племянника из-под отяжелевших век, осторожно водит рукой вдоль его бедра, едва касаясь — кисть напряжена, пальцы скрючились, как когти. Движения скованные, почти неощутимые. Фили думает, что сюрпризы сюрпризам рознь. Кили нужно время. Они его просто измотают до отключки, а потом… А потом будет после. Фили ведет пальцем от дядиного запястья через рельефные вены к нежной изнанке локтя. Пульс под кожей — барабанный призыв к оружию. Торин согласно смыкает веки. Кили сидит у него на животе, не двигаясь. Ждет, насмешливо глядит исподлобья. Фили улыбается ему, тянется погладить, приласкать — движения все знакомые, почти невинные. Они часто моются вместе, намыливают друг другу спины, Фили точно так же уверенно гладит брату живот, задевая порой спокойную дядину руку(другой Торин вцепился ему в бедро, крепко, до синяков и, кажется, сам того не замечая, то судорожно сжимает, то разжимает пальцы). Фили ведет рукой по груди, через солнечное сплетение к горлу и дальше вверх, обхватывает подбородок брата, большим пальцем гладит уголок губ. Тянется, чтобы поцеловать, и тут вдруг видит глаза Кили — темные, насмешливые, злые — точь-в-точь улыбка, кривящая его губы. Он все знает, он все видит. Они, все трое, связаны. Почти буквально — их словно оплетает единая нить, стягивая локти, обвивая спины. Они привыкли к ней, движутся согласно, осторожно — один слишком резкий рывок, и пострадает самый близкий, самый родной. Движение одного отзывается в остальных. — Пожалуйста, — просит Кили. Прищурившись, стремительно облизывает палец, прижатый к губам. — Ты не понимаешь, — задыхаясь, говорит Фили. — Уже понимаю, — отвечает ему младший брат. — Давай. Фили сглатывает. Полет заканчивается предсказуемо: падение, земля, удар. Страх растет в нем, ветвится, растекаясь по венам беспомощностью. Фили не в состоянии отказать. Кили смотрит ему в глаза, во взгляде его — беспощадное осознание своей власти. Он видит брата насквозь и не собирается отступать. Его упрямство родилось раньше него самого. Кили порывисто наклоняется, прикрыв веки, усмешка его стремительно переплавляется, в лице доверие, нежность. Фили смотрит на шелковые тени от ресниц на щеках, всухую сглатывает. Кили не целует его, нет. Мазнув всухую губами по щеке, прижимается к шее, повторяет неслышно «пожалуйста» — Фили скорей чувствует движение его рта, чем улавливает просьбу. Фили снова смазывает руку. Дотрагивается, медлит, погружает палец. Кили жарко, длинно выдыхает ему в шею. Голова его ложится на плечо, глаза прикрыты, щеки алеют. У Фили двигается только рука, но ощущение такое, будто он колеблется всем телом, захваченный осторожным, медленным ритмом. Два пальца. Прядь, прилипшая к вспотевшей шее Кили — словно искусная татуировка, изображающая ручей. К спине вдруг прижимается тяжелое, жаркое тело. Торин не целует, а скорей кусает Фили за загривок, отведя волосы, обнимает их обоих. Говорит глухо: «Хватит». Фили понимает вдруг, что последние несколько минут почти не дышал, а Кили стонал все это время, не замолкая. Перед глазами у Фили все вертится, едет — постель, вздыбившись, мягко ударяет его в спину. Падение его все еще не завершено, вместо удара о землю он проваливается в омут, голова плывет, воздух густой, как вода. В животе тянет полуобморочным восторгом. По лицу скользят водоросли — Фили отводит их рукой, смаргивает. У него полная ладонь темных густых волос. — Ааааааххх, — длинно стонет над ним Кили. Движется, глаза затуманенные, напряжены руки, на плечах гладко перекатываются мускулы. С кончика носа падает капля пота — Фили машинально облизывается. Соль. Брат словно смотрит куда-то сквозь него, часто сглатывает, откидывает голову назад. Лицо у него слепое и беспомощное. На шее часто ходит кадык. Фили, завороженный, кладет ему руки на пояс, чувствует чужие жесткие пальцы, останавливается. Торин перехватывает его руки, прижимает Кили к бокам — следующий толчок особенно жесткий. Кили дергается, открывает глаза — взгляд его ясный, восторженный, блестят яркие вспухшие губы. Фили гладит его по животу, спускается ниже. Брат вздрагивает всем телом, смотрит влюбленно, счастливо. Склоняется, волосы его плывут, скользя по щекам, целует Фили — беспомощного, распятого, придавленного двойным весом и острой, сладкой, почти невыносимой болью в сердце, словно сжатом в невидимом кулаке. От поцелуя только название — изо рта в рот льется бесконечный тягучий стон. Долгие, длинные судороги, скручивающие брата, Фили чувствует всем телом. Живот становится влажный и липкий. — Нет, — глухо рычит Торин, — еще нет! Вздергивает Кили — бесполезно. Тот весь обмякший, безвольный. — Еще нет, — тихо повторяет Фили, внезапно не уверенный в собственном голосе. Осторожно перекатывает брата, накрывает простыней. Торин не дает ему больше сделать ни движения — подхватывает под коленки, сгибает пополам, входит резко, ударом. Глаза его — сплошные безумные зрачки, лицо колеблется, словно раскаленный воздух над мостовой в жаркий полдень. Назвать стоном утробный хрип, покидающий его горло, у Фили не повернулся бы язык. Сам он, обездвиженный, притиснутый к кровати — совершенно беспомощен. Может только загнанно дышать, кровь тяжело бухает во всем теле. Ноги скользят — плечи у дяди потные, по лицу метут длинные темные пряди, забиваются в рот, Торин так и целует Фили — торопливо, жадно, прямо сквозь волосы, вся комната качается вокруг в тяжелом, бешеном ритме. Торин словно втирается в него беспощадными сильными движениями. Фили безголосо стонет, в нем, в груди закручивается водоворот, к щеке прижимается напряженная дядина рука, Фили поворачивает голову, прижимается губами к жилистому запястью, открывает затуманенные глаза. На него смотрит брат — напряженно, внимательно — а потом тянется, неловко изогнувшись, жестко наматывает его волосы на кулак и целует — собственнически, властно. Фили слышит над собой мучительный, почти животный стон, в теле словно набухает жаркий шар и лопается, растекаясь раскаленной лавой по венам. Потом Фили долго лежит — ослепший, слабый, словно выжженный изнутри. Делит время на вдохи и выдохи, не считая. Вдруг оказывается, что за окном уже ночь. Торин, уснувший тут же, мгновенно, лежит на боку, перекинув тяжелую руку через Кили — с каждым вдохом по боку елозят костяшки. В темноте влажно блестят глаза — младший брат внимательно смотрит, бесшумный, затаившийся. Опустошенный Фили не знает, что ему сказать. Кили робко протягивает руку, проводит по виску, длинная светлая прядь тянется следом за его рукой, будто связующая нить, соединяющая обоих. Волосы Торина и брата смешались, из подушки словно бьет, растекаясь, черный ручей. Фили убирает у брата со лба потную челку, улыбается непослушными губами. — Завтра я причешу тебя, — губы ватные, плохо слушаются. Кили встает вдруг — стремительный, гибкий. Перелезает через Фили. Его спина будто светится в темноте, широкие лопатки похожи на сложенные крылья. Уходит в темноту, негромко шуршит там. Фили переворачивается на живот, утыкаясь носом в подушку. Дрема накатывает на него волнами, он почти уже спит, порой открывает глаза, приподнимает голову. Впервые в жизни он настолько… целый. Тишина снаружи и спокойствие внутри. Кили выныривает из тени совершенно внезапно. Садится на кровать, долго возится, устраиваясь — Фили сонно тыкается носом ему в обнаженное бедро, зевает — брат вздрагивает и хихикает. Кили разбирает его волосы, начинает расчесывать долгими, осторожными движениями. Разомлевший Фили улыбается, говорит: — Подожди до завтра… — Нет, — отвечает Кили, дергая за светлую прядку у виска. — Теперь я буду тебя причесывать.

***

— Эти двое, — сварливо говорит Двалин. — Самоуверенные, наглые… На тебя похожи. — Завидно? — спрашивает Торин. Солнце расчертило ступени, целует Двалина в татуировки. Тот постоянно хмурится и почесывает темя мундштуком. Бурчит: — Еще бы. Это не то, что старый трухлявый пенек в братьях. — Все слышу, — отзывается из недр дома Балин, обладатель орлиного взора и кошачьего слуха. — Погорячился, — повышает голос Двалин. — Не трухлявый, и даже не пенек — вон какую крону отрастил. — Так-то лучше, братец, — кричит в ответ Балин. — А то не видать тебе печенья к чаю. — Вредный старикашка, — из чистого упрямства бормочет Двалин. Торин беззвучно смеется. Глаза у него ясные, посветлевшие, в волосах косицы знакомого плетения — одна красиво, ловко свитая, другая — смотреть больно. Двалин рассматривает друга, прищурившись. Впервые за долгое-долгое время тот по-настоящему спокоен: улыбается, курит, сидит, развалившись, без вечной этой готовности вскочить по первому зову. Двалин раскуривает трубку. В доме грохот, крики: «Кили!» и смех. Торин прикрывает глаза, пряча под веками нежность. Двалин надеется, что их время начало новый отсчет.