Ночь

POV Финник Одэйр

Любимые уходят навсегда, Кто в землю, кто к своим любимым. Лишь остаются в памяти глаза И многое с того, что говорили.

      Госпиталь стоит в отдалении от жилых кварталов. Прошло пять дней после окончания войны. Пит лежит на соседней со мной койке и молча смотрит в потолок. Я закрываю глаза, прислушиваясь к его дыханию. Живой.       — Война закончилась, — голос надломленный, слова повисают в воздухе. — Война закончилась, представляешь? Вчера закончилась.       Уже пять дней как, Пит.       — Закончилась.       Он переворачивается на бок и смотрит на меня. Где там врачи, медсёстры, санитары? Помогите ему. Я не справлюсь одними словами.       — Вчера, когда я лежал с Китнисс в палате, мы полночи разговаривали о том, что она хочет сына. Ребёнка хочет. Вот почему-то только об этом и говорила. Война же закончилась, а она всё говорила и говорила, лёжа у меня на плече, — он утыкается носом в подушку и давится последними словами, будто утопающий водой.       — Пит, она…       Тихий всхлип с соседней кровати. Запах гноя, висящий в помещении, и лекарств, горьких на вкус.       — Финник, ты задумывался о том, что будешь делать, когда революция закончится и мы победим?       Белые стены госпиталя, тусклый желтоватый свет, скрип половиц под ногами медсестёр, тихие стоны умирающих.       — Я не думал и не мечтал.       Честный ответ, но Пита уже не остановить. По его лбу стекает струйка пота, смешиваясь со слезами. Иногда мне кажется, что он знает, но упрямо создаёт иллюзию того, что она лежит в соседней палате, а его не пускают к ней, потому что он заразен.       — А мы мечтали о доме в Двенадцатом, детях и счастливой жизни. Представляешь, Китнисс никогда не пробовала персиков. Мы сидели с ней в подземелье Капитолия, и она сказала: «Когда всё закончится, мы обязательно попробуем персики». Интересно, есть здесь персики? Вот она поправится, и мы ей принесём их, — Пит кривится, хватаясь за живот, подтягивая к себе ноги, сворачиваясь калачиком на серой постели.       Он говорит долго и бессвязно. Перескакивая с одной темы на другую, но всё о Китнисс.       Китнисс, Китнисс, Китнисс.       А её нет.       Пит, война закончилась пять дней назад, а Китнисс уже нет с нами четыре из них.       Мою руку ломит, тошнота подступает к горлу, давит удавкой, а сердце захлёбывается кровью.       — Пит, — если он продолжит ещё немного, я свихнусь. — Пит, её больше нет.       Он не смотрит на меня, всё ещё закрыв глаза. Я обессиленно вздыхаю, наполняя израненные, опалённые огнём лёгкие давящим воздухом.       Её провезли мимо меня на алюминиевой каталке с маленькими скрипучими колёсиками. Пит спал. У Пита сепсис. Он медленно расползается по его организму, отравляя каждую клетку. А Китнисс… из-под белой простыни виднелись только её босые ноги, да тёмные густые волосы, спадающие вниз водопадом.       Он меня не слышит, точнее, не хочет слышать.       Я сам видел. Собственными глазами. Подойдя к каталке, я откинул простыню и увидел вытянутое, бледное, холодное лицо и обескровленные губы.       — Пит, её больше нет.       Сколько бы я не повторял эти слова, до Пита мне не достучаться.       — Китнисс умерла.       Сколько осталось Питу, лежащему на кушетке? Когда зараза в конец отравит его?       Этой ночью я почти не сплю, медсестра сидит возле него, пока Пит шепчет искусанными губами имя Китнисс и взахлёб рассказывает о том, какая она была красивая во Втором дистрикте, когда они ездили вместе, как она сказала, что её любимый цвет зелёный.       Он говорит, время от времени перехватывая руку медсестры, пытающейся положить холодную марлю на его лоб.       — Как вы не понимаете, что я люблю её и мне не нужны ничьи прикосновения. Нет-нет, вы красивы, но не стоит. Лучше найдите другого.       Пит говорит, задыхаясь, дрожа всем телом, и вертит в руке медальон.       Ранним утром, когда уже становится понятно, что для него это последний рассвет, я делаю последнюю попытку.       — Пит, — опустившись перед ним на колени, я обхватываю его лицо руками, чтобы парень смотрел на меня, — послушай, Китнисс умерла.       Он закусывает губу и смотрит прямо в мои глаза. Впервые его взгляд становится осмысленным и трезвым.       — Я знаю.

***

      Лучи восходящего солнца освещают его опустевшую кровать, а я лежу и смотрю на неё, задыхаясь от давящей боли, пронзающей меня изнутри.