Портрет

Два низких кресла, журнальный столик — слишком мало для большой светлой комнаты. Если бы не картины. Десятки, а может, и сотни портретов. Гость невольно поежился под нарисованными взглядами. Мужские, женские, детские, лица стариков, в профиль, анфас, полуанфас, вид снизу, сверху, даже изображение затылка! Обычного короткостриженного русого затылка на фоне кирпичной стены. Определенно, к этому надо было привыкнуть. — К своему стыду, я не смог определить ни одного из художников. — И не пытайтесь. Я и сам не знаю: я покупал портреты везде, где только мог, но отнюдь не в именитых галереях. Вот там да, покупают не картину, а художника, стиль или технику. А мне просто нравится смотреть на людей. Я могу и час просидеть, рассматривая кого-нибудь и размышляя об этом человеке, стараясь угадать, каков он, есть ли родные, кто он в этой жизни, что любит, чего боится… Не обращайте внимания, всего лишь причуда старика. Собеседник улыбнулся. — Я вас понимаю, но, черт возьми, зачем вам этот портрет?! Темная картина сперва терялась среди всей художественной пестроты, но неизбежно привлекала к себе внимание контрастными цветами. На холодном льдисто-голубом фоне лицо изображенного человека казалось кроваво-красной кляксой, словно художник возненавидел изображение и ударил в него кистью как кинжалом. Надо было приглядеться, чтобы в хаотичном нагромождении мазков различить выступающие скулы, запавшие глазницы, узкие губы и понять, что этот огрех на полотне — человеческое лицо. Ну, почти человеческое. Черт, он не раз за время своего обучения рисовал черепа, но ни один же не буравил его таким взглядом! Ей богу, словно в глазницах дыры, и это видны снег и лед заднего плана. — Впечатляет? — В каком-то смысле. Но как вообще эта вещь попала в Америку? — Паренек, который мне ее продал, уверял, что распродает дедово наследство. Мол, тот был не слишком известным живописцем и не хотел расставаться ни с одной из своих работ, вот и привез их из Европы. Разумеется, я поспешил купить полотно. Бьюсь об заклад, это единственный портрет Красного Черепа. — И эту жуткую образину вы так же разглядывали? — Даже дольше, чем других. В конце концов, только на этой картине изображен человек, которого я знаю хотя бы по имени. И я очень долго пытался представить, что же с ним произошло. Знаете, ведь все это до сих пор засекречено. — И до чего вы дошли в своих размышлениях? Что он злой как черт, и без картины ясно. — О, было сложно! Знаете, по-моему, колоссального терпения был человек. Я бы прибил художника, рисующего мой портрет, если бы у него так тряслись руки. А он стоял и смотрел. И не думаю, чтобы ему это так уж нравилось — больно мрачный взгляд, но какой-то усталый. — А мне кажется, у акулы-людоеда и то дружелюбнее. — Это из-за контраста. Вы к мимике приглядитесь. — Вы уверены, что она тут есть? — Позвольте! Вы же изучали анатомию. Тут явно не голая кость под кожей. Глаза не прищурены, губы не сжаты, просто тонкие, плечи развернуты — он явно не был зол. — Вы вообще уверены, что это рисовали с натуры? Может, с фото, а руки художника могли дрожать не только от страха? И фон: это ведь Альпы? Разве там были военные базы, да еще на такой высоте? — Вот, видите, сколько вопросов. Обожаю вопросы, ведь только благодаря им появляются ответы. Я все-таки считаю, что он сам позировал, ведь даже в газетах военного времени не было ни единого его фото. Все, наверное, осели в каких-нибудь секретных документах, вместе с информацией о вражеских объектах. — Знаете, с такой физиономией немудрено, что он не любил фотографироваться, — хмыкнул гость. — Вот-вот, жить с такой внешностью непросто, особенно если он не родился таким, а что-то произошло, что так его изуродовало… Знаете, хоть я и помню прекрасно, скольких людей он погубил, не могу не восхищаться где-то в глубине души его стойкостью, мужеством даже. — Ну, это вы хватили! — Вот представьте: живете вы, не идеал красоты, просто мужчина, да, фашист, но для своих — военный при чинах, уважении. Может, девушка на примете есть. И вдруг случается что-то, и на вас из зеркала смотрит вот это. Замечали, что именно такое — вроде черты человеческие, но искаженные — пугает часто сильнее, чем какое-нибудь чудище, на человека и вовсе не похожее? — Да, точно, — гость вспомнил последний просмотренный фильм ужасов и передернул плечами. — А зеркало — это не телевизор, теперь это изображение с вами на всю жизнь! Представьте, как бы вы себя чувствовали. — Повесился бы. — Признался мужчина. — Но это я, а нацисту только на руку, даже пистолет не нужен, голову поднял и все в ужасе. — Вот именно, все. Это пропаганда рисовала врага стаей монстров, но друг для друга они были люди, и вдруг среди них появился он, похожий на оживший кошмар. Даже в наше время, когда люди терпимы, мало кто сможет не обратить на такую метаморфозу внимания, а тогда, да еще в Германии. Как его вообще не уничтожили, как генетический брак… — Я где-то читал, что он еще и ученым был. — Если так, то ему наверняка пришлось приложить все силы, просто чтобы доказать свое право на жизнь. Не для престижа, не для карьеры — чтобы выжить. — И выжил он, чтобы уничтожить тысячи. Пожалуйста, давайте поразмышляем уже о ком-нибудь другом! Теперь я точно хорошо понимаю смысл вашей коллекции, но все равно мне трудно понять, как можно ежедневно смотреть на этот ужас. Пожилой художник неожиданно улыбнулся: — Вы не помните, в нескольких газетах во время войны были карикатуры с его изображением. Ему там все время пририсовывали рога и клыки до подбородка — вот там был ужас!