Оставь окно открытым

В какой-то момент Диппер обязан был прозреть. Но любовь по обыкновению своему слепа, любовь к собственному отражению — тем более. Проблема в том, что стало теперь… теперь он готов вернуться назад, выцарапать себе глаза, сделать, что угодно, лишь бы перестать видеть э т о. Мейбл носит слишком яркие желтые свитера, слишком громко смеется, слишком часто пропадает куда-то, откуда возвращается только под утро. Она приносит с собой запахи смолы и тумана, и чего-то еще, к чему Диппер не хочет принюхиваться. Это всегда было странным, забавным до какого-то момента, но теперь… теперь Мейбл приходит перед рассветом и от нее пахнет страхом. Чужим страхом. Им скоро стукнет по двадцать, нельзя больше прятаться в углу и списывать все на детство, играющее в известном месте. Впрочем, Мейбл можно. Точнее — ей невозможно запретить. Дипперу кажется, что часть сестры он потерял среди сосен заштатного городка, дорогу обратно к которому они так и не отыскали. Им нельзя возвращаться, им нельзя оставаться в большом городе, потому что тут нет деревьев, не бывает тумана, но каждое утро Мейбл приходит, укутанная этими запахами, как плащом до пола. Она странно улыбается, говорит, что у всех есть свои секреты. Диппер рычит, что у него их как раз нет. Не от нее. Не таких секретов точно. — Ты такой врунишка, елка, — смеется она, прикладывая ему палец к губам. Дипперу становится холодно. Мейбл исправно отзванивается родителям, вполне сносно учится в институте, но что-то не так, что-то сводит ее брата с ума, мелькая в уголке глаза, рассыпая намеки и пугающие шутки. У Мейбл мягкие волосы, колючие свитера, все те же добрые улыбки. Ну разве что смех чуть громче, чуть истеричней. Диппер косится на задремавшую на его плече сестру и думает, что сможет с этим смириться, со всем этим… Лишь бы их по-прежнему было двое. Ему иногда (все чаще в последнее время) снятся сны: липкие как желе, плоские и непонятные, необъяснимые… Вспомнить о чем они — не получается. После пробуждение остается чувство потерянности, головокружение и неразборчивый шепот в ушах. Возможно, стоит признать, что и брат, и сестра Пайнс сходят с ума — каждый по-своему. Диппер понимает, что это признание будет означать поражение, добровольное поражение. Он отрицает все, как отрицают смертельный диагноз, и прижимает дремлющую сестру ближе. За мутным стеклом убегают прочь размытые пейзажи, плохие полароидные снимки, которые кто-то отбрасывает в сторону один за одним — не находит искомое. Дипперу кажется, что именно так убегают их с Мейбл годы, отматываются назад, отсекая ненужное, лишнее. Зерна от плевел, так говорится? Это, пожалуй, действительно отчаянный шаг, крайняя мера. Но Мейбл не Венди Дарлинг — она не взлетит, шагнув из окна. И Неверленд у нее особенный… Диппер знает, что теряет сестру, что последние пару месяцев теряет ее с невообразимой скоростью, а Мейбл только смеется и взмахивает волосами, обдавая комнату запахами сосен. Он выныривает из своих безликих кошмаров, которые, наверное, снятся человеку с незапамятных времен: бесплотные, пугающие, что-то из времен, когда все мы спали в утробе… никто ведь не думает, что нерожденные дети должны видеть только лишь хорошие сны? Но что же пугает тех, кто не видел мира вне тишины и воды? Диппер думает, что знает ответ. Он знает и то, что рано или поздно кошмары соберутся в нечто более осязаемое. Ему нужно спасти Мейбл до того, как это случится. Автобус не идет до конечной. Сколько лет назад отменили этот маршрут? Наверное, примерно столько, сколько их тут не было; надпись на указателе почти стерлась, солнце палящими пальцами сравняло буквы и фон, а дождь и снег с радостью помогли ему. Это именно то, что осталось от их детства — почти исчезнувшие буквы, призраки прошедшего времени?.. — Нас ждут, Диппер, — она тянет его за руку, лимонный свитер режет глаза своей неправдоподобной яркостью. Вокруг все припыленное, выгоревшее, и они с Мейбл кажутся неуместно живыми в этой старой открытке. Говорить сестре, что ждать их тут некому, он не собирается. Не за этим они приехали. Впрочем, вопрос «зачем» все еще остается открытым — открытым, как рана, которая никак не хочет заживать окончательно. Отличное определение для того, что Гравити Фолз с ними сделал. Воздух сухой и горячий, ни намека на прохладу, ни дуновения со стороны леса. Диппер часто-часто моргает, пытаясь избавиться от невидимого, но ощутимого песка, набивающегося в глаза. «Кто-то разбил песочные часы, разбрасывает время на ветер…» — странная мысль, чужая. От ее появление в голове его почему-то мутит. Под ноги попадает смятая бумажка, почти такая же бесцветная, как и все вокруг. Похоже на листок из какого-то буклета, чудом уцелевший за годы. Поднимать и вглядываться не хочется, но Мейбл опережает его нежелание, как всегда, решив все по-своему. — Хижина чудес… — шепчет она, хотя и неясно, как в абстрактных размытых пятнах возможно разглядеть намек на буквы. Диппер по крайней мере их не видит. Зато видит, как у сестры блестят глаза — плохой признак — и теперь уже сам тащит ее дальше, практически заставляя выронить бумажку. Та остается лежать смятым комком в пыли, неинтересная даже ветру. Впрочем, последнего тут по-прежнему не наблюдается… Дом изменился за годы, но все еще узнаваем. Правда, стекла везде, кроме парочки окон на втором этаже, выбиты; от вывески остались только пустые штыри; над входом висит пустое, полуразрушевшееся осиное гнездо. Даже насекомые покинули это место? Но воспоминания это место воскрешает наверняка разные и… честно говоря, Диппер не уверен, что хочет знать, о чем именно вспоминает сейчас Мейбл. Они поднимаются наверх, лестница скрипит как-то ехидно, словно только ее ступеньки и знают, что ждет Пайнсов наверху. Ну, их ждет пыль, паутина и желтушный закат, пробивающийся сквозь грязное окно. Но убираться ни у кого нет сил, пеший поход вымотал даже неуемную Мейбл. В конце концов, они ведь ненадолго тут?.. Они смотрят друг на друга, прежде чем отрубиться в спальных мешках. Диппер закрывает глаза и видит падающие звезды на изнанке век. Кошмаров в эту ночь нет. Нет вообще ничего, ничего не происходит ни ночью, ни днем, ни на следующую ночь. Непривычно умиротворенная Мейбл жует консервы прямо из банки и с набитым ртом говорит, что нужно продолжать ждать. Они не говорят о том, чего — или все же кого? — ждут. Пожалуй, они оба знают ответ, но только одного Диппера он пугает. Гравити Фолз. Их маленькая детская сказка на двоих, теперь заросшая мхом и паутиной. Такое случается со всеми сказками, даже хорошими, если их пытаются забыть. Проблема в том, что Гравити Фолз забыть себя не дал… Диппер не помнит момента, когда это перестало быть игрой. Когда они с Мейбл стали видеть одинаковые сны? Когда он случайно прочел одно из писем дяди (предыдущие их мать успевала прятать)? Когда навестил дядю Стэна в больнице, послушал его истории и понял, что бояться нужно не только за Мейбл? Просто однажды он запоздало понял, что безумие реально. Мейбл знала это всегда. Он слышит скрип ржавых петель и резко оборачивается. Сестра отвечает, не глядя в его сторону: — Окно нужно оставить открытым, ты разве не знаешь, Диппер? Он качает головой. Нет, не знает. Но почему-то чувствует ледяной узел в животе при мысли, что ночевать они будут с распахнутыми ставнями. Мейбл громко смеется, кружится, как ведьма, вызывающая дождь — или нечто похуже. — Глупый Диппер, глупый-глупый-глу… — она сбивается, захлебывается собственным смехом, и договаривает только натанцевавшись вдоволь, замерев напротив брата и обхватив его лицо руками, — Ты ведь тоже ждешь его, елка? Ты ведь понимаешь, что без него… Она не договаривает, но в этом и нет необходимости. Это их третья ночь и — Диппер клянется — последняя, если ничего не случится. Он не знает, какого варианта боится больше… Диппер просыпается (или нет) от шороха со стороны окна. Ветер, птица или застрявший между ставен сухой лист… конечно. Но что-то сильнее страха, сильнее банального любопытства заставляет его подняться, разлепить сонные веки. Мейбл балансирует на узком подоконнике, в этом свете глаза у нее кажутся кошачьими — желтыми с прорезями узких вертикальных зрачков. — Понимаешь, Диппер? Мы все это время закрывали окно… мы столькое упустили, — она улыбается печально, нездешне, качает головой, и серьги в виде пирамидок тоскливо звенят. Диппер хочет подойти к ней, взять за руку, снять с этого чертового окна… Не может. Он заморожено наблюдает, как сквозь Мейбл проходят тени, как тени собираются в силуэт: еще не осязаемый, еще не вполне реальный. Наверное, если сейчас вернуться в постель и закрыть глаза, то на утро от него не останется ничего. Как и от Мейбл, замершей на грани. Она сейчас — лист, неумело засушенный между страниц, может сломаться от резкого вдоха, нажатия пальцев. Диппер наблюдает за формирующейся фигурой — худой и высокой — уголком глаз и понимает: он ведь на самом деле не хочет, чтобы это оказалось сном. И не так уж важно сейчас, кому эта мысль принадлежала изначально, Диппер все равно принимает ее, как свою. Да и разве есть у них другой выход? Разве не за этим они вернулись? — Я скучал, дети, — и знакомый голос звенит электронными нотками, ощущается как прикосновения холодных рук внутри головы. Мейбл и Диппер, не сговариваясь, тянутся к человеку, обретшему уже не только форму, но и желтый плащ, цилиндр в цвет и хитрую полуулыбку. Время течет назад, часы разбиты, и они снова в своих детских снах, у открытого окна, за которым — все, и окно на этот раз открыто настежь. Билл делает широкий приглашающий жест, и дети идут за ним, возвращаются по собственным следам. Их всегда ждал этот город. Всегда ждал их собственный Питер Пэн.