Неизбежность

Ты говорила мне «люблю», Но это по ночам, сквозь зубы. А утром горькое «терплю» Едва удерживали губы. Я верил по ночам губам, Рукам лукавым и горячим, Но я не верил по ночам Твоим ночным словам незрячим. Я знал тебя, ты не лгала, Ты полюбить меня хотела, Ты только ночью лгать могла, Когда душою правит тело. Но утром, в трезвый час, когда Душа опять сильна, как прежде, Ты хоть бы раз сказала «да» Мне, ожидавшему в надежде. И вдруг война, отъезд, перрон, Где и обняться-то нет места, И дачный клязьминский вагон, В котором ехать мне до Бреста. Вдруг вечер без надежд на ночь, На счастье, на тепло постели. Как крик: ничем нельзя помочь! — Вкус поцелуя на шинели. Чтоб с теми, в темноте, в хмелю, Не спутал с прежними словами, Ты вдруг сказала мне «люблю» Почти спокойными губами. Такой я раньше не видал Тебя, до этих слов разлуки: Люблю, люблю… ночной вокзал, Холодные от горя руки.

Константин Симонов, «Ты говорила мне „люблю“…»

      — Война закончилась. Вы слышите? Война закончилась! — совершенно незнакомые люди бегут и обнимают других. У всех слёзы на глазах и льющийся смех, затапливающий площадь. Радость, горе, жизнь, смерть — всё смешалось.       — Война закончилась! Мы победили! Тринадцатый подписал…       И стоишь ты на этой многолюдной площади. Тебя кто-то обнимает, кто-то целует. Шум, неразбериха. Ты только сегодня рано утром попал в Капитолий, вернулся домой. Сейчас ты хочешь только одного: зайти в свой дом, снять с себя форму и обнять её.       Она же ждала. Наверняка ждала.       Хотя постойте. В сутолоке, в кромешной радости ты понимаешь, что всё это фарс. Для тебя. Твоя личная блажь.       Она ждала, но её нет. Больше нет.       Как всё-таки устроен наш разум. Мы забываем на миг о нашей беде, боли, горе, когда другим хорошо, всем вокруг нас радостно, и как же потом нам больно, когда это горе, страдание, беда возвращается с новой силой и бьёт под дых, ставя нас на колени.       Ты расталкиваешь людей и идёшь по одной из улиц, которые наполняются такими же измученными людьми в военной форме или без, но в их глазах неподдельные слёзы горя-радости, а у тебя комище в горле, душащее изнутри.       Перед твоими глазами череда смертей. Ещё с детства, с этой войной никак не связанное. Первая тобою увиденная смерть — последняя смерть от твоей руки. Сейчас ты задумываешься о том, что жизнь — это всего лишь череда смертей близких-чужих-знакомых-незнакомых-любящих-ненавидящих людей. Этими смертями вся твоя жизнь исполосована, вырезана, выстроена, разрушена. И это чувство, осознание копиться в тебе, пока не находит выход, чтобы разрушить до пыли, а потом развеять тебя по ветру.       И ты готов поставить последнюю точку в этой череде.       — Война закончилась, — шепчешь ты, но радости в твоём голосе нет. Это как предзнаменование. Это судьба.       Сворачиваешь за угол, задеваешь плечом какого-то офицера, сквозь зубы материшься и сплёвываешь слюну на вымощенную дорогу.       — Проблемы? — вопрос задан некстати.       — У меня одна проблема… — заносишь руку и толкаешь его, явно нарываясь на драку. Тебе всё равно. Всё в тебе как-будто кричит «Ну давай же! Давай!».       Удар тебе в челюсть и привкус крови на языке. Медно-солёный. Он был нужен как доказательство твоей никчёмной жизни.       Драться до сбитых костяшек, до хрипа, до падения в тёмную бездну. В конце ты даже не сопротивляешься. Хочешь, чтобы тебя забили и бросили в тёмном переулке. Так будет легче: не пачкая собственных рук, умереть от чужих.       Но этого не происходит. Он бросает тебя на дороге. Отлежавшись, ты встаёшь на ноги и, слегка покачиваясь, идёшь дальше.       Вот твоя улица, на которой не все дома целы. В некоторые попали бомбы Тринадцатого. Ты идёшь, чувствуя свою беспомощность. Ты всего лишь маленький человек со сломанной судьбой, разрушенной жизнью и вырванным сердцем.       К несчастью или к счастью, твой дом всё такой же. Белые мраморные колоны, миртовое дерево на балконе вашей с ней спальни. Твои разбитые в кровь руки оставляют тёмно-алые следы на чёрных прутьях ворот. Ты входишь во двор и бредёшь по подъездной дороге. Не так ты представлял то, как окажешься здесь.       Толкаешь входную дверь, и та беззвучно поддаётся. Армейские сапоги шагают по паркету. Всё накрыто белыми чехлами, на окнах тонкие бумажные полоски, защищающие от осколков во время бомбёжки. Возле каминной полки в гостиной ваш свадебный портрет: она — хрупкая, тонкая, невинная, вся в белом; ты — счастливый, сильный, жизнерадостный, полная противоположность себе нынешнему.       Шум за окном. Мужской голос из рупоров, радио, телевизора:       — Война закончилась! Мы победили!       Ты уже не повторяешь. Только смотришь на отражение того, что забрала, отняла, украла, уничтожила война. Смотришь на цену победы. Безжалостную, непомерную цену.       Зарываешься в растрёпанные не по Уставу волосы, пачкаешь золотистые локоны в цвет своей крови и падаешь на колени, понимая, что мира нет. У тебя больше его нет и не будет. Только пустота: гулкая, тёмная, никакая.       И твой крик разносится эхом по пустому, разорённому войной дому:       — Мы не успели… Я, я не успел!       Ты поднимаешься, бредёшь в свою мастерскую. Холсты развешаны на стенах так, как были в последний вечер, когда она взяла тебя за руку и вернулась, приняла тебя, согласилась, стала твоей. По-настоящему твоей, а не на бумагах.       На этом скрипучем полу, лёжа на твоей рубашке. Она обвивала твой пояс своими ногами и зарывалась пальцами в волосы. Она любила тебя, отдавалась тебе, и ты брал, даря себя взамен, наполняя её до краёв, любя, впиваясь, оставаясь в ней.       Она видела картины. Теперь ты видишь их. Ходишь по мастерской, оглядывая их, всматриваясь в каждую. Здесь она со щенками, которых ты подарил ей и сестре. Она смеётся, а щенок с голубой лентой лижет её руку, пока другой навалился на неё и «целует» лицо.       На другой она идёт по берегу в Четвёртом. Соломенная шляпа на её голове с широкими полями и коралловым длинным шарфом. Солнце через него просачивается. Там море тёплое, нежно касающиеся её ступней. Там детский смех, ведь Прим нашла друга, с которым играла в салки. Там спокойствие, счастье.       Пейзажи, места, которые сейчас разрушены, залиты кровью. Тогда они были другими. Тогда всё было другим. И главное — ты знал ради чего жить, ради кого, зачем. Залезаешь рукой в карман и достаёшь измятую пачку сигарет. Куришь. Одну за другой, пока всё перестанет быть таким ярким, потускнеет. Сигареты держат тебя на ногах. Их дым впивается в твои лёгкие.       Другая картина твоих родителей. Нарисовал ты её по фотографии, ведь мать умерла рано. Ты помнишь, как, стоя возле её постели, ты глотал крупные слёзы, а её высохшая, но всё ещё прекрасная рука дрожала. Ты помнишь, как она говорила тебе, что всё будет хорошо.       Отца не стало, когда тебе было семнадцать. Террорист выстрелил ему в спину, а потом подорвалась бомба возле президентского дворца. Хоронить было нечего. Брат погиб два года назад: его самолёт сбили. И ты ушёл тогда, сбежал отсюда, от неё туда, на войну.       Кто у тебя есть? Кому ты нужен?       Достаёшь кортик и вертишь его в руке. Первый же попавшийся холст ты кромсаешь и бросаешь на пол. Кричишь, будто дикий зверь, застрявший в дьявольском капкане. Ещё один, и ещё, и ещё. Ты не можешь остановиться. Рвёшь, режешь, кромсаешь.       Кричишь до хрипа.       Вспоминаешь, когда взгляд падает на старый рояль, стоящий в тусклом углу, как она играла тебе. Мучаешь себя этой картиной, как её нежные пальцы касаются клавиш, порхают, издавая звуки. Лунная соната? А потом? Танго, кажется.       И новое воспоминание: прибрежное кафе, танго разлуки, она в твоих руках. Вы танцуете, и тебе кажется, что это оно, то самое, настоящее. Бриз, ласкающий вас. Её тёмные локоны, обрамляющие нежное лицо. Шелест листвы, вплетающийся в аккорды, да шум прибоя, уносящий вас вдаль.       А потом прогулка до гостиницы, поцелуй на ночь в лоб и безмятежный сон: она на кровати, ты на диване в гостиной. Утро. Звонок по телефону. Тебя срочно вызывают в Капитолий. Ты едешь туда с женой и её сестрой. В тамбуре накурено. И только «тух-тух, тух-тух, тух-тух». Вы втроём молчите, ты куришь. Знаешь, что скоро война. Работаешь ведь на министерство.       Тогда война была ожидаема и вы все кичились своей силой и армией. Армией, часть которой предала вас, из-за которой был окружён и взят в кольцо блокады Капитолий. Тогда вы так не думали, даже не предполагали. Власть хлипкая, стоящая на либеральных устоях, кричащая «что хотите, то и делайте». Вот и сделали. Войну.       Сначала ты сидел в Штабе, а она бросила свою консерваторию и пошла в госпиталь. Как она, хрупкая девушка, смогла выжить там? Ушла от тебя в родительский пустой дом, чтобы быстрее добираться до госпиталя. Училась помогать другим. Терпела. Отказалась от всего: полное самоотречение. Тебя не понимала. Не принимала суть этой войны. Страдала от каждой смерти.       Потом начался голод. Примроуз ты отправил в Четвёртый — там было безопаснее, а она отказалась. Твоя жена не брала твою еду, деньги, кров. Ей это от тебя было не нужно. Почему? Считала тебя таким же убийцей, как и всех остальных в форме.       «Вам бы только нажиться на чужом горе».       Им да, тебе нет.       Твой брат умер, твоя жена разорвала с тобой отношения. Зачем сидеть в блокадном Капитолии, в Штабе, если ты можешь сделать нечто более полезное, чем продумывание операций там? Ты же можешь убивать своих врагов, нести смерть, мстить за брата. Ты же можешь защищать свой дом и свой Народ.       Вот ты и уехал тогда, хоть она к тебе и пришла, вернулась, отдалась, призналась в любви. Ты уехал воевать ради справедливости? Нет, ради мести. За брата. За своё счастье.       А сейчас, глядя на этот рояль, ты кричишь, вопишь от боли, не знаешь, как жить дальше и стоит ли вообще?       Когда все, кого ты любишь, уходят, жизнь теряет смысл.       По середине мастерской стоит старая мраморная скульптура: древнегреческая женщина с кувшином в руках, а у её ног валяется гранит. Ты поднимаешь его, чувствуя тяжесть в руках. Хочешь разнести всю комнату к чертям собачим. Свободной рукой распоясываешься и обвязываешь камень ремнём. Туго, чтобы у тебя в руках был его конец, да подлиннее. Заносишься и бьёшь по роялю так, что клавиши подпрыгивают и издаётся противный шум. Режущий. Бьёшь ещё: по крышке, наблюдая за тем, как щепки падают на пол вместе с куском дерева, по ножкам, по клавишам. Ещё, и ещё, и ещё. Размахиваешься, и бьёшь по мраморной женщине, словно хочешь стереть из памяти ту ночь.       — Я люблю танцевать под дождём, в парке. Там такие же скульптуры. Я их вот так обнимала. Они холодные-холодные, влажные от дождя, а ты горячая. Понимаешь?       Она улыбается тебе так наивно по-детски.       — Понимаю.       Удар со всей силы и белый мрамор падает к твоим ногам, кусками рушится, а воспоминание не уходит, а наоборот клещами цепляется тебе в грудь, раздавливая сердце.       — А я вот с тобой тогда танцевала так же, а ты не захотел. Сказал, что танцевать не умеешь. Я расстроилась, а потом вдруг осознала, что ты просто слишком холоден, замкнут. Я влюбилась в тебя в том парке, когда ты отказался ломать сирень, говоря, что она умирает так, зачем заставлять её страдать. Ты хороший, хоть и скрываешь это. Понимаешь меня?       Её вечное «понимаешь» в конце. Ты лишь улыбаешься в ответ и киваешь. Протягиваешь к ней руки, снимаешь её со статуи и кружишь-кружишь-кружишь.       Ты уже хрипишь. Беспомощно. Задыхаясь.       — Хватит! Прошу, хватит!       А ничего не перестаёт, ведь последняя её фраза тогда значит для тебя многое.       — Так зачем же ты едешь убивать и причинять страдания? Разве нельзя всё закончить по-другому?       И ты замолкаешь. Знаешь, что можно было всё остановить. Ты виноват, ты.       Кобура, именной пистолет, клочок бумаги на столе — чистая формальность.       Ты давно знал, что всё так закончится, что после её смерти ты жить не сможешь.       Палец на курке, предохранитель снят.       Зажмуриваешь глаза.       Выстрел.       Сквозняк, залетевший в распахнутое окно и принёсший с собой радостные голоса капитолийцев, сбрасывает короткую записку в тёмную лужу крови.       «Это мой выбор. Прошу в моей смерти никого не винить.       Пит Мелларк»