Вежливые дискуссии (о вере и убийстве)

Юг Пало-Альто, сумерки цвета крови с молоком и безымянный, усыпанный плавником пляж. Он направлялся в Сан-Грегорио, но тут тихо и пустынно, словно во сне без сновидений. С тем же успехом это может быть другой мир, новая география; берег Страны Чудес или Иннсмутский пляж с монстрами — Сэму все равно. Здесь тихо, до головокружения тихо. Во рту держится вкус пепла и полынный привкус ярости, но он не собирается сплевывать. Нельзя нарушать тишину. Есть в ней сияющая святость. За коричными склонами одеял из сосновой хвои краснолесье и калифорнийские пихты перешептываются, как это умеют только деревья. А за ними, совсем далеко, темная проселочная дорога влажно лоснится воспоминанием дождя. Дорога Глубокой Пещеры, вот как она называется. Или как-то вроде того. А может, совсем не так. Он достаточно долго пробыл неисправимым лжецом, чтобы перестать разбираться в собственной лжи. В 1936 году кто-то разрубил девушку надвое и захоронил глубоко в тенях краснолесья, и в ее грудной клетке были посеребренные впадины, когда ее снова выкопали. «Откуда Сэму это знать?» — вот что должен спросить голос рассудка, но голос рассудка погребен под призраками, под грудой призраков, спутанных руками и ногами. Он ищет в этой мешанине женщину со светлыми волосами — двух женщин со светлыми волосами, пожранных пламенем — но все призраки воплями требуют внимания, и болит голова. Стоит только зажмуриться, он видит Джесс: никогда в жизни у нее не было закатно-золотистых глаз, но теперь они тлеют. Ее глаза глодают небо; два темных солнца, преданных пророчеством. «Ты знал», — говорит она. Стоит только зажмуриться, он видит ее на потолке. Стоит только зажмуриться, он видит ее на факультете искусства и истории искусства в Стэнфорде, заляпанную краской, с зеленым лицом, и она улыбается из-за леса качающихся ламинарий и сверкающих аквариумных рыбок. Стоит только зажмуриться — и вот она, и он легко касается ее обнаженного плеча кончиками пальцев, а она выдыхает ему в губы. Стоит только сглотнуть — и он чувствует вкус огня. Пляж не пуст. На картонной коробке сидит человек с саксофоном в руках и играет прекрасные песни. Откуда он взялся? Сэму, впрочем, фиолетово. Ноты проливаются, словно капли солнечного света, и обжигают воздух. «Неважная идея, Сэм», — говорит человек. Сэм в курсе. Разве человек не думал, что он знает, что делает, уходя в волнующееся шероховато-темное море? Он хотел бы разбиться об алмазно-острые скалы и забыть девушку на потолке, парамедиков, ночь, проведенную в больнице с кашлем и навязчивыми мыслями о том, что ты знал, Сэм, ты знал; ты знал, что она умрет. С кашлем, вкусом пепла, скорбью по любимой и непрочными волнорезами в мозгу. Он взглянул в яркий больничный потолок и открыл двери в голове. Голова до краев наполнилась разрушительными голосами, хором злых ангелов, направленным внутрь выбросом едкого звука. А потом грянул этот безумный калейдоскопический взрыв окон и дверей. И огонь вспыхнул в глазах той медсестрички, и раздались вопли, как падение, как потеря контроля над каждой щелью, каждым уголком и трещинкой собственного рассудка, за который он держался с самого рождения. Падение, падение в новые места, где он не Сэм Винчестер, не он, не человек. И он поднялся на подгибающиеся ноги, и прошел мимо вопящей безглазой медсестры, подошел к зеркалу, и как выглядело его отражение? Оно выглядело в точности как он. Как же теперь различить этих двоих? Человека и сверхъестественное существо, невинного и отравленного? Разве что нечего различать, он это ты, а ты это он; спутаны навсегда, один не начинается там, где заканчивается другой, но они притиснуты друг к другу, клетка за клеткой. Так, к делам насущным. Море. Пляж. Клинически оценить температуру воды. Холодная, правильно? — Сэм, — подает голос саксофонист. — Заткнись, — отвечает Сэм, и на ум приходит, что он, должно быть, пьян. Иррациональные мысли и все такое, понимаете. Мозг выкашливает цитаты из Эмили Дикинсон. Эта леди много писала про смерть. Смерть любезно остановилась ради меня. Выходит ли Смерть поразмять ноги на безымянных пляжах? Смерть, должно быть, работает по системе координат, верно? Как папа и Дин, но эй, ты, идиот…не суйся, блин, туда. (Да, определенно пьян). Он трясет головой и входит в море, а когда больше не получается идти, плывет, пока нога не отзывается тугой дергающей болью. Вот и все. Вернуться теперь нельзя, да и вообще от пляжа осталась далекая голубая лента. Он поднимает голову, и вверху бешено крутятся звезды, откашливая радужные искорки. Море тянет его, и рот наполняется соленой водой. Вода душит его. Вода толкает его вниз. Он хватает ртом воздух, но не успевает вдохнуть, когда выскакивает на поверхность, и сильно болит в груди. Все мысли уходят. Это его жизнь: череда пузырьков, что срывается с губ и отчаянно устремляется наверх. И знаете, все бы на этом и закончилось, если бы он не смотрел на пузыри. Все бы на этом и закончилось, если бы он таращился на дно, на осадочные скалы, чахнущие внизу, на скалы древние, словно время, а то и древнее. Но он смотрит на пузыри, Сэм смотрит. С каким-то детским удивлением. Он смотрит на пузыри, захлебывается, трепыхается, и тут-то он видит ангела. Яркого сияющего серафима. Ангел является ему на лодке, и в руках у него саксофон, и золотисто-оранжевый свет жжет воду, и жжет Сэма, и в этом сгорании — метемпсихоз: перерождение. *** Дин разбирается с худу с Новом Орлеане, Луизиана, и даже умудряется провести вечер в «Бурбон-Стрит» (с гибкой блондинкой, кстати), прежде чем начинает беспокоиться, потому что тревога всегда на краешке сознания. Как нежеланный приятель, с которым продолжаешь здороваться: «Привет, как дела, пожалуйста, убирайся». На следующий день появляется сообщение от папы с единственным словом «Стэнфорд», так что Дин отправляется туда и переживает всю дорогу. Смотрит на остов многоквартирного здания, где жил Сэм, расспрашивает народ и не находит ничего. Он едет в больницу, где нашли медсестру с выжженными глазами, и проверяет разбитое стекло, камеру наблюдения. Потом час сидит на больничной парковке, слушая на всю громкость AC/DC, а потом кто-то стучит в окно и вежливо просит убраться или сделать музыку потише, так что он уезжает. Бобби звонит на следующий день, в двенадцать, и упоминает ворон. Дин давно не видел Бобби. И не спал. Кто-то что-то сказал про Сэма и Сан-Грегорио, и вот он здесь, наблюдает, как волны бьются о берег. Пока еще не паникует. Хотя надо бы. Вместо паники у него вопросительные знаки. — Что? — Карсон-Сити, — прерывает его Бобби. — У меня тут как бы дело… — Просто приезжай, — говорит Бобби, и слышится что-то такое в его голосе, поэтому Дин едет и не понимает, почему радио все больше сходит с ума. Передают новости про вымирающий город (люди просто мрут как мухи), про то, как вскрылось целое кладбище и гробы горели, а около пустыни Мохаве людей развешали на линиях электропередач, словно ворон. — Нехилое заклинаньице, — бормочет Дин под нос, немножко смеется, немножко волнуется, напевает немножко не в тон. Между Сэмом и Дином всегда существовало притяжение, связь на крови и душе, и последние четыре года они притворялись, что ее нет, но сейчас Дин ее чувствует. Это покореженный и извилистый тоннель, но именно он рассказывает Дину то, о чем умолчал Бобби. — Какого хрена, Сэм? *** Серафим слишком яркий, чтобы на него смотреть, так что Сэм только поглядывает краешком глаза, когда начинает казаться, что ангела рядом нет. Это словно волшебство, словно перевернутые чары Орфея и Эвридики. «Продолжай оглядываться. Ты исполняешь Господню волю, — говорит Серафим. — Ты избранный». Во снах мир закручивается в немое синее крещендо, и там покой. Сэм лежит на спине в соленом море, словно пятиконечная звезда, и лица злых мужчин и женщин, которые помечает для него ангел, проплывают в небе. «Этот не выглядит особенно злобным», — замечает Сэм, и Серафим отзывается своим громоподобным смехом. «Откуда тебе знать, — возражает он. — Ты не видишь, на что они способны». «Смотри», — говорит Серафим, и небо с морем меняются местами: теперь Сэм парит над миром и смотрит на него сверху вниз. Сэм смотрит. На людей с черными ртами и на аляповатые кровавые отпечатки, которые они оставляют за собой, на их зловеще-насмешливые красные глаза. Кожа им не по размеру, она натягивается и рвется у глазниц, и они постоянно улыбаются, чтобы поправить ее. Пытаются затаиться. Но теперь они не могут спрятаться от Сэма. Ему нравится, что они больше не в состоянии скрыться. Все они монстры в человеческой коже, и раньше он этого не замечал, но сейчас видит. «Хорошо», — с облегчением отвечает Сэм. Его вера — песочный замок, который иногда смывают волны, однако Серафим отстраивает для него этот замок снова и снова, и он благодарен за это, потому что забывает. В круговороте крови, озона и воплей Сэм иногда бывает ужасно недалеким, и он забывает. *** Дин не останавливается в Карсон-Сити надолго. Там не на что охотиться. Одни только трупы. — Позвони, если… — говорит Дин, и Бобби обещает, что позвонит. Семья и все такое, ну, ты понимаешь. Следующие несколько месяцев Дин идет по дорожке из странностей и крови, ничего не находит, и безысходность накапливается до тех пор, пока не начинает казаться, что он сейчас свихнется. Он отслеживает ряд невероятно жестоких убийств и с легкостью определяет почерк: все жертвы 1983 года рождения, у некоторых в домах случились пожары, когда им было по полгода. Дин просматривает имена и задает вопросы, и повсюду рассказывают о высоком незнакомце с зеленовато-карими глазами. Дин продирает глаза на телефонный звонок через четыре месяца после исчезновения Сэма. Бобби сообщает: — Уэйкросс. — Хорошо. Я в Атланте. — Быстрее, — говорит Бобби, и Дин моргает на мобильник, пока не гаснет экран. *** «Я хочу прекратить», — говорит Сэм Серафиму. Ему до смерти наскучили сомнения, кровь и то, как временами глаза Серафима заливаются странной ужасной чернотой. Ему до смерти наскучило с каждым днем ощущать себя все более могущественным. Ему до смерти наскучило чувствовать, будто ему это почти нравится. «Я устал. Я хочу прекратить». Он в Уэйкроссе, Джорджия. Мальчик в футболке с «Sex Pistols» таращится на него из дверей придорожной закусочной, рюмки съезжаются в кучку на подносе, который он держит в дрожащих пальцах. Сэм видит зеленовато-золотые глаза, горящие сквозь невинные карие обманки, острые зубы, черную пустоту в нутре из раздробленных костей и перекрученных кишок. «Оно пожирает и пожирает, — гремит Серафим. — Оно уничтожает безвинных. Оно развращает. И ты просто позволишь ему уйти?» «Пожалуйста», — думает Сэм, пока силой мысли крушит мальчику череп, и гадает, когда уже все будет кончено, скажет ли ему Серафим, ты сделал все, что смог, теперь можешь поспать. Но вместо этого Серафим говорит: «Он идет за тобой». Сэм поднимает руку, и черная, словно патока, кровь сочится из носа, когда он фокусируется на остальных чудовищах в закусочной. Одно стреляет, и боль заставляет его отшатнуться и вцепиться в дверь, но потом Сэм ощущает прикосновение Серафима глубоко в голове, трепещущее и мягкое, почти нежное, и боль отступает. «Тот, кто заставляет тебя сомневаться. Он идет за тобой». *** Уэйкросс, Джорджия. За метрономом стеклоочистителей — заросшая кипарисами, темная от грозы ночь. Свет не горит нигде, кроме закусочной «Квакер», и, с точки зрения Дина, здание выглядит так, будто его сколотили еще до Революции — древние, засиженные мухами стекла и разбухшее от дождей дерево. Топкая дорожка ведет к горбатым мосткам. А дальше электрическим светом горят окна закусочной. «Ты там, Сэм?» — гадает Дин, и пальцы стискиваются на рукояти «Беретты». Он выбирается из «Импалы» и шагает к группе вооруженных людей. — Я иду первым. Хочу с ним поговорить. — Черта с два, — выплевывает охотник, чьего имени Дин даже не знает. Их тут пятнадцать под дождем. Пятнадцать бывалых охотников, выслеживающих его брата. — Это опасно, Дин, — у Бобби замкнутый настороженный взгляд, как будто он не хочет здесь находиться, но не видит другого выхода. — Он опасен. — Он мой брат, — рычит Дин, потому что прошло четыре месяца, он не в курсе, что вообще происходит, и так или иначе всё должно закончиться сегодня. — Дайте мне полчаса. — Дело твое, чувак, — темнокожий охотник пристально смотрит на Дина. — Но что бы ты ему ни сказал и что бы он тебе ни ответил, ничего не изменится. Из-за парня погибло слишком много мирных людей. Мы от него избавимся. — Ладно, — ворчит Дин, опустив глаза. Ну а что еще, черт побери, ему остается? Еще двадцать шагов, и Дин на мостках. Желтый свет сияет в окнах и льется на переднее крыльцо. Дин поворачивает ручку: та, медная, ржавая, позеленела от яри-медянки. Дверь скрипит на петлях, открываясь, и в ветреной ночи поет Спрингстин. — Сэм? *** Дин идет через кровь и медленно оседающую пыль, сердце колотится молотом. Постоянное состояние оцепенелого спокойствия, не отпускающее его с исчезновения Сэма, кажется, отпустило, и теперь он думает: «Где ты, папа? Почему тебя нет здесь?» Он думает: «Я не знаю, что делать». Он думает, что надо опустить пистолет. Думает: «Это не может быть Сэмми. Наверное, он одержим чем-то. Я все еще могу вернуть его обратно». Но потом Дин подходит к столу в центре, и парень на стуле, выцарапывающий что-то ножом по столешнице, этот парень — просто Сэм. Просто его брат. Он поднимает глаза и улыбается Дину, и по его жесту захлопывается дверь, которую Дин оставил открытой. Перед Дином оказывается кружка с пивом, и он смотрит в нее, на золотую пену, и у него так много вопросов, и он гадает: «Почему?». Почему Сэм выглядит таким изможденным, с лиловыми синяками под глазами. Почему он так похудел, стал бледнее и резче, а скулы в золотистом свете так заострились, словно их обточили на токарном станке. — Привет, Дин, — говорит Сэм спокойно, устало и хрипло. Дин по-прежнему смотрит на него поверх пистолета, и Сэм останавливает взгляд на «Беретте». — Собираешься пристрелить меня? — Не знаю. Это ты мне скажи, придется ли. — Присядь, Дин, — предлагает Сэм. Дин ухмыляется, почти отчаянно, и говорит: — Снаружи пятнадцать охотников с пулями по твою душу, а ты решил потрепаться? — Это ты потрепаться решил. Ты же за этим и пришел, гений. Они молчат, и Дин пока слушает, как Спрингстин поет о тьме на окраине города. Напев словно отскакивает от стен, создавая тихую фоновую музыку этой сюрреалистичной картинке. К Дину стремительно движется стул, так что он сдается, садится и выпаливает первый вопрос, который вертелся на кончике языка: — Почему? — Почему что? — Тебе список предоставить, Норман Бейтс? Ладно. Целый городок в Неваде. Люди на линиях электропередач в Аризоне. Те ребята, по всей карте. Я ездил и находил их после того, как ты с ними покончил, Сэм, и я никогда не видел ничего хуже. Ты их на части растерзал, Сэм, — Дину приходится выдавить фразу, и теперь его колотит, а в глазах Сэма мелькает негодование. — Я хочу знать, почему. — Ты не видишь их по-настоящему, — терпеливо отвечает Сэм. — Ты не видишь, что они та… — И что же они такое? — Они все чудовища, Дин. Дин видит огонь в его глазах и ощущает безнадежность. — Ангел показывает мне. Истерический смех поднимается в горле, словно пузырьки в бутылке шампанского. Дин давит порыв. — Ангел. Какой еще ангел? И Сэм ему рассказывает. *** — Это неправда, Сэмми, — возражает Дин, когда Сэм заканчивает. — Это чертова ложь и ничего кроме. Эта тварь… чем бы она ни была, она лжет тебе. — Он предупредил меня, что ты это скажешь, — отвечает Сэм. У него далекий остекленевший взгляд, и Дин хватает его за запястья, разжимает пальцы, заставляет Сэма посмотреть на себя. — Он монстр, Сэм. Все те невинные люди, которых ты убил… — Прекрати, Дин, я не… — Почему ты не понимаешь? Он использует тебя! Сэм. Сэмми, — Дин вскакивает, сбивает пивную кружку на пол, с силой хлопает ладонями по столу. — Я не знаю, почему ты способен делать все это, но мы разберемся, мы во всем разберемся, но ты должен прекратить, это небожья воля, это одна только ложь… — Заткнись! — орет Сэм. Дин чувствует, как ноги отрываются от пола, а в следующий момент — сильную боль: он врезается в стену, и Сэм широко шагает к нему, хватает за воротник и держит в воздухе. Дин кашляет, брызгает слюной и впустую хватает Сэма за запястье. — Ты не видишь того, что вижу я. Ты не видишь чудовищ. После того, что произошло в больнице, я думал, что я чудовище, Дин… И вот тут весь парадокс, центр вращающегося колеса. Мир движется на собственных колесах и осях, и быть размозженным в пыль тем, что ты есть, хуже, нежели управлять колесом и уничтожить все остальное. Краем глаза Дин замечает нечто в углу комнаты, нечто с мерцающими черными глазами. — …И я не мог… я не знал, что… но Серафим спас меня. В глазах Сэма безумно пылает вера, и впервые Дин страшится не того, во что превратился Сэм, и можно ли обратить это — ему страшно за Сэма, что будет, когда тот осознает правду. Он пытается прохрипеть: «Сэм», но Сэм выпускает его, отступает, отворачивается и тяжело дышит. На его одежде засохшая кровь, и Дин вспоминает маленького Сэма, такого же упертого в отношении того, во что он верил, абсолютно такого же упрямого. — Я не мог жить с тем, что натворил. Но он указал мне путь. Он спас меня. Он спас меня. — Он тебя уничтожил, — шепчет Дин. Находит взглядом выпавший из рук пистолет, на полу, но думает: «Без резких движений…» Сэм в ярости разворачивается: — Что ты сказал? В голове пронзительный невразумительный визг, Дин падает на пол, на колени, и глупо вспоминает тот дурацкий фильм «Омен», о сводном брате, что погибает с воплями в голове, и гадает, собирается ли его мозг расплавиться так же, от этого хорового ора. Пальцы скребут по полу, подбираются к пистолету. Дин выплевывает слова, сам с ними не соглашаясь: — Он уничтожил тебя, Сэм, ты только взгляни на себя. Тебя уже не спасти. Ты сам понимаешь. Ты видишь за всем этим балаганом… Он поднимает голову, чувствует кровь на губах; головная боль — вереница, панорама пульсирующих красных пятен, которая то складывается, то разворачивается, мучительный калейдоскоп. — Заткнись, Дин, — Сэм, разъяренный и бледный, наблюдает за ним. — Заткнись. Я не знаю, как перестать причинять тебе боль, так что заткнись! — Ты же не дурак. Или тебе нравится? А может, это отрицание, а, Сэмми… — Я не чудовище! — шипит Сэм, сверкает глазами и сжимает кулаки. «Я не хочу быть чудовищем», — вот, что остается недосказанным, и вот, что слышит Дин. И это так похоже на Сэмми, так перекликается с братом, которого он знает, что у Дина заново разбивается сердце. Зал — вихрь разлетающихся предметов, столов, стульев и стаканов, полных виски бутылок, что врезаются в стену и взрываются золотыми арками, сверкающими осколками. В хаосе обломков и разрушения, и Спрингстина, который по-прежнему поет о том, что нужно отпустить тьму внутри себя, с отвлекшимся Сэмом и черноглазой тварью, отвлекшейся на Сэма, Дин хватает пистолет. — Именно, ты не чудовище, — злобно выплевывает Дин и стреляет в спину твари, этой твари с мерцающими черными глазами, которая одурманила его младшего братишку. Все летающие предметы с грохотом сыплются вниз, и Сэм в шоке разворачивается. Он смотрит, как тварь выпадает из темноты, сияющие глаза полны чего-то дьявольского. Вопли в голове стихают, и Дин на минуту валится с ног, вжимается лбом в темный, густо пахнущий древесиной пол и пытается подавить тошноту. Боковым зрением он видит черноглазую тварь: рот открыт в пронзительном вопле, изо рта валит дым и, темный и угрожающий, плывет к Сэму. Дин, сам того не замечая, вскакивает, обхватывает Сэма руками и оттаскивает прочь. На всякий случай он стреляет в улепетывающий дым еще несколько раз, и тот вылетает через разбитое окно. Сэм обмякает, и они оба оседают на пол, медленно, цепляясь друг за друга. Сэм молчит, но поворачивает голову так, чтобы найти то местечко у Дина между шеей и плечом, где он спал, когда был младенцем. — Все хорошо, — врет Дин и не хочет думать, почему Сэм кажется таким легким, будто состоит из одних только костей. У Сэма дрожат ресницы, а губы такие белые, почти синеватые, и рубашка темнеет от крови над животом, где без помощи демона пулевая рана стала настоящей пулевой раной. Снаружи, к его ужасу, раздается выстрел из дробовика. Диновы полчаса истекли. *** Что-то Сэм выдумывает, но остальное — правда. По крайней мере, самое важное, где события происходят с людьми, а люди происходят с событиями. Но у него в голове чувства, если позволите, и он думает, что сейчас вполне имеет право сочинить какую-нибудь фигню, так ведь? Как в конце он притворяется спокойным и в ясном уме, пока Дин склоняется над ним и рассказывает странные истории о старых забавах и дурацких случаях из детства, и как фоном играет Дорис Дэй. «Ты мое солнышко», — поет она. Сэм притворяется, что понимает, даже говорит себе, будто понимает, но на самом деле ничто больше не имеет значения. Они в крохотной уборной, и кровь по всему кафелю, кровь на пальцах Дина, и пальцы оставляют пламенеющие алые отпечатки на коже Сэма, пока Дин крепко сжимает его руки и играет в «А помнишь как». — Помнишь, как мы были в Эссексе? Господи, та официанточка. Помнишь, Сэмми? Сэм не помнит. Он думает о какой-то темной дороге в Джорджии, о чудовищах с белыми масками-клювами, скрывающими разложение, о засиженном мухами окне придорожной закусочной. Он думает о мальчиках в футболках с «Sex Pistols» и о мужчинах в автомобилях с пистолетами под сиденьями, с ножами в рукавах, с пулями, предназначенными для него. Он думает о следе из тел, и о крови, и о вере, и о черноглазых ангелах. Он думает о Дине, и о той темной ликантропии, которая превращает брата из беспомощного в стремящегося защитить, а потом отомстить так же молниеносно, как вылупляется куколка. — Сэм. Сэмми, не спи. Сэм не может, ведь убаюкивающий красный и эбонитово-черный свет пульсирует вокруг и потихоньку уводит его, мало-помалу. У Дина очень зеленые и очень глубокие глаза. Зал уменьшающих зеркал, в котором становишься все мельче и мельче, таким маленьким, что твои грехи можно выковырять, словно гранатовые зернышки, и разбросать повсюду, чтобы они принесли пользу, извиваясь под землей, прорастая и истекая соком в качестве расплаты. Мир кренится, будто они в свернутой набок картине, а кровь растекается вокруг ног, словно ею истекают не то подошвы, не то души. Что-то стучит в дверь — тук-тук — гигантские красноглазые вороны, с серпами пришедшие по Сэмову душу. Дин орет: — Если какой сукин сын вломится сюда, он труп, и никаких вопросов! Слышите меня?! Сэм смотрит на него, на взведенный пистолет в его руке, на его решимость, на свои пальцы, цепляющиеся за его куртку. И смеется.

КОНЕЦ