НЕСКОЛЬКО ЖЕНЩИН СПУСТЯ

— Я никуда с вами не иду, отвали! — Ну, Гейл! — продолжает приставать Питер в перерыве между съёмками, когда все участники сцены мирно сидят в буфете, жуя бутерброды и попивая газировку. — Ты же сам говорил, что нам всем надо чаще встречаться, чтобы лучше узнать друг друга… — Ваши пьянки по пятницам вызывают отвращение. Я свободная личность и пью, когда хочу! Гейл лишь немного повышает голос и Рэнди понимает, что сейчас тот начнёт умничать, привлекая к себе внимание. Он всегда так делает — и Рэнди это раздражает безмерно. — Так почему бы тебе не захотеть выпить сегодня? — не унимается Питер. — Блядь! Вот почему все люди так любят навязывать другим то, что им нравится? Говоришь, что не пьёшь, — все пытаются напоить. Говоришь, что не ешь мясо, — начинают пихать в тебя мясо… — Попробуй сказать, что тебе не нравятся деньги, — спокойно говорит Рэнди. — Увидишь, никто не станет тебя к ним принуждать. Это один из пунктов их негласного договора, о котором никто не знает и которого, в общем, вроде бы и нет, но который обоими соблюдается неукоснительно. Это происходит именно так — и всегда одинаково — Гейл начинает умничать перед кем-то, а Рэнди все его попытки выебнуться сводит на нет. Это обоих бесит, но ни один из них даже не собирается прекращать. Гейл считает, что его слова заслуживают всеобщего внимания, а Рэнди убеждён, что, если бы эту банальщину говорил кто-нибудь другой, не такой красивый и наглый, его бы давно закидали пустой тарой от «Кока-колы». И поэтому, когда Гейл умничает или шутит, Рэнди тут как тут — с какой-нибудь блестящей и до последней буковки выверенной ехидной репликой — прямо в точку. И всё это спокойно, в своей обычной манере, так естественно и быстро, словно запас этих реплик у него неиссякаем и каждая из них лежит аккуратно приготовленная на полке и ждёт своего часа. Гейла это жутко нервирует, чёрт возьми. Он знает, что это подъёбка, но со стороны всё выглядит так, будто Рэнди, образованный мальчик из хорошей семьи, просто высказывает свои мысли по теме. А что — имеет право. Точно так же, как и все остальные собеседники, которые в большинстве своём обычно просто внимают Гейлу, приоткрыв рот. Когда с площадки слышится усиленный рупором голос помощника режиссёра, приглашающий актёров на съёмку, Гейл преувеличенно бодро вскакивает и голосом сержанта-инструктора орёт: — Хватит прохлаждаться, салаги! Потрудимся на благо Родины! — а потом чувствительно хлопает по спине поднимающегося со стула Рэнди: — Давай поживее, солдат, не теряй голову! Рэнди не понимает, почему все с этого ржут. Что тут смешного? Сто процентов всё дело не в произнесённых словах, а в том, что их говорит Гейл. И он не остаётся в долгу: — Есть не терять голову, сэр! Вдруг вам ещё захочется меня по ней погладить! Это похоже на бесконечную игру в пинг-понг, потому что никто не собирается сдаваться. И они оба уже в какой-то мере пинг-понгозависимы, хотя ещё старательно делают вид, что нормально друг к другу относятся. На деле же эти пикировки с каждым днём принимают всё более острый и обидный характер. Пинг-понг прогрессирует. Однажды, в шесть утра сидя в гримёрной в ожидании Ингрид, невыспавшийся и хмурый Гейл впервые называет Рэнди «деткой». Противным голосом вальяжно тянет: — У тебя так секутся концы, детка, что ты с ними делаешь? Рэнди немного в шоке от этой выходки Гейла, ведь обычно тот не обращает на него никакого внимания, когда рядом нет зрителей, способных оценить сиятельное остроумие. И он даже не находит, что сказать в ответ, — просто сидит и смотрит на Гейла через зеркало, медленно заливаясь краской. А тот улыбается, как шестилетний ребёнок, первый раз перешедший на новый уровень в тетрисе. В тот же день Гейл впервые шлёпает его по заднице. Не будучи в роли Брайана — нет. В перерыве, на людях — сам от себя. Рэнди даже не сильно удивляется этому факту: ведь, если человек называет тебя «деткой» с утра, шлепок по заднице в обед практически неизбежен. Рэнди пока не знает, как реагировать, поэтому Гейлу всё сходит с рук, и он, похоже, входит во вкус. На следующий день в буфете он делает ему предложение. При всех бухается на колени и признаётся в любви. Рэнди стоит и молча звереет, а Гейл, издеваясь и еле сдерживая смех, причитает: — Что ты молчишь, Рэндс? Я же стою перед тобой на коленях, скажи мне хоть что-то! Тот факт, что все тоже молчат и ждут, что он скажет, чудесным образом возвращает Рэнди всё его, куда-то со вчерашнего дня девшееся, самообладание. Он спокойно, и вроде нехотя, начинает расстёгивать свой ремень, бормоча: — Ну ладно, раз ты уже приготовился, так уж и быть… Тишина взрывается гомерическим хохотом Хэла, больше всех охочего до разного рода непристойностей. А когда Гейл непроизвольно дёргается навстречу, Рэнди, будто бы передумав, прикрикивает недовольно: — Блядь, встань! Я же тебя просил: не при людях! После этого между ними с каждым днём всё становится только хуже и хуже — причём в геометрической прогрессии. В понедельник, после съёмок, пока Рэнди в душе, Гейл уносит из гримёрки все его вещи и тот вынужден добираться до своего трейлера в банном халате. Во вторник, в четыре утра, Рэнди ломится в трейлер к Гейлу с истошными криками, а когда тот, еле прочухавшись, испуганно открывает дверь, невинно просит автограф для ночных сторожей, которые тут же стоят в сторонке и ржут. Всю среду Гейл мерзко пародирует Рэнди, каждое его слово и каждый жест, а на замечания съёмочной группы, смеясь, объясняет: «Это такое упражнение для актёров, вы разве не знаете? Называется "Будьте как дети". Мы с Рэнди — как дети». В четверг съёмки выдаются такими тяжёлыми, что просто нет сил на вражду. Ни у одного, ни у другого. Уже глубокая ночь, только они одни на площадке, помреж и несколько техников — и долгая изматывающая вынужденная имитация секса. Рэнди кажется, что этому не будет конца. Он замёрз, устал, губ уже не чувствует совершенно. Как и всего остального тела, которое непонятно где заканчивается, переходя в такое же холодное и деревянное тело Гейла. Когда их, наконец, отпускают, хочется сдохнуть. — Надо выпить, — говорит Гейл. И Рэнди молча согласно кивает, потому что выпить — это сейчас самое то для того, чтобы расслабиться и согреться. Бар небольшой, почти пустой, но уютный. Главное — здесь тепло и тихо, можно сидеть за столиком и не шевелиться. Ждать, пока согреются руки в карманах, и принесут заказанный Гейлом медовый глинтвейн. Они в гриме, в толстых шарфах и куртках, и не спешат раздеваться. Просто сидят и молчат, глядя сквозь друг друга — Рэнди следит за входом, а Гейл рассматривает полки над стойкой. Ни слова за все полчаса — это нормально. И Рэнди надеется, что теперь всё опять будет так, как в самом начале, — стёб и подъёбки только на публику, ничего личного. И целую пятницу всё идёт именно так. Вне съёмок они избегают друг друга, а если приходится быть где-то вместе — молчат. И кажется, что вот, наконец, попустило обоих и можно больше всё это не усугублять. Суббота внезапно объявлена рабочей. И снова — только для них одних. И снова — для съёмок интима. Рэнди стонет, а Гейл даже не пытается сдержать проклятий. Они сначала целый день потеют в этом тесном и душном, от света и большого количества народа, гостиничном номере, который должен изображать собой нью-йоркский люкс, а потом вместе мёрзнут в служебном фургоне, ожидая, пока съёмочная группа соберёт весь реквизит и разберётся с арендой. Они сидят на самом заднем сидении и пялятся в противоположные окна. Впереди скучает усталый водитель, на щеке у которого видны следы плохо стёртой помады. Когда в салон втискиваются оператор, помреж и гримерша, Гейл неожиданно придвигается, кладёт голову Рэнди на плечо и, глядя снизу вверх совершенно бараньими глазами, просит: — Поцелуй меня, милый, пожалуйста. Он совершенно уверен, что Рэнди сейчас ответит нечто вроде «Поцелуй лучше ты меня — в задницу» — и это будет как раз то, чего Гейл ждёт. Он даже набирает воздуха для того, чтобы сказать: «Спускай штаны, сейчас поцелую!» — и уже предвкушает, как все ржут и как на лице Рэнди появляется то самое растерянное выражение, которое так щекочет его самолюбие. Но проходит несколько секунд и никто не смеётся, потому что Рэнди почти нежно говорит: «Спи, малыш» — и целует его в лоб, как ребёнка. И всё, что слышит Гейл, — это дружное «Ах!» и быстрый шепот Ингрид, которая, поглядывая на них, что-то говорит на ухо помрежу. Гейла Харольда никто не называл малышом лет с четырнадцати, с тех самых пор как врач на медкомиссии в колледже, измеряя его рост и вес, посоветовал ему вступить в баскетбольную команду. Нахуй баскетбол — Гейл уже тогда хотел быть актёром. И вот, наконец снимаясь в канадском шоу про геев, он по-настоящему чувствует, что начинает им быть. Это не было его первой актёрской работой, конечно же, но, лицедействуя, он всегда чувствовал себя каким-то вором на чужой кухне, баскетболистом на сцене, слоном в посудной лавке. Всегда раньше, но не теперь. Потому что сейчас он снимается с Рэнди. И, как бы это пафосно не звучало, отлично чувствует его. Есть между ними какая-то слаженность, даже синхронность, какой-то ритм, который в хорошо сыгранных сценах превращается в музыку, что потом ещё долго сопровождает Гейла. В каждой фразе, в каждом диалоге, в каждом движении их обоих — этот ритм, эта музыка. Слышит ли её ещё кто-нибудь? Гейл прикрывает глаза и удобней устраивает голову на плече Рэнди. Фургон плавно трогается с места, и нестерпимо хочется уснуть, чувствуя щекой чужое тёплое дыхание. Блядь, они пашут по семнадцать часов в сутки, однако же у Гейла откуда-то ещё берутся силы для того, чтобы подначивать, дёргать и всяко разно цеплять раздражающе серьёзного Рэнди Харрисона. Такого правильного, образованного, хорошо воспитанного Рэнди, чьё искажённое гневной гримасой лицо он всё-таки мечтает когда-нибудь увидеть — и вдоволь насладиться триумфом. Но не сейчас, как-нибудь потом, завтра. А сейчас просто удобно лежать на его плече и чувствовать еле слышный запах дурацкой мандариновой воды, которой Ингрид стирала с них грим. Рэнди тоже закрывает глаза, прислушиваясь к новому ощущению тяжести головы Гейла на плече. Абсурдная уверенность в том, что прямо сейчас Гейл весь его, со всеми потрохами, возникает где-то в районе желудка и плавно растекается по телу. Да, после этого невинного поцелуя он может делать с ним всё что захочет — это совершенно точно. Даже снова наклониться сейчас и ещё раз поцеловать. Но уже не в лоб, а прямо в губы. Рэнди даже непроизвольно слегка наклоняется и касается щекой волос Гейла. И так и замирает в этой не очень удобной, но такой интимной позе, не обращая внимания больше ни на что. Всё тихо и спокойно между ними целую неделю. Молчание по утрам в гримёрной, дружеские кивки на прощание по вечерам. В очередной понедельник они снова вдвоём на площадке в декорациях лофта. Рэнди сначала вертится на диване, а потом должен молча перелезть на кровать, где уже лежит Гейл. Но что-то идёт не так и всё останавливают. Надо поправить свет, поплотнее задёрнуть шторы, за которыми яркое морозное утро, а в павильоне — глубокая ночь. Техники возятся, ходят вокруг и переругиваются, а Гейл зевает и говорит: — Блин, так хочу спать. Ещё бы ему не хотелось спать в девять утра, если он встал в пять, а с шести — уже на работе. Рэнди стоит у кровати в одних хлопчатобумажных трусах Джастина и, поеживаясь, смотрит на Гейла. — Так бы сейчас и уснул, — снова говорит Гейл. Искоса бросает быстрый взгляд на Рэнди и закрывает глаза. «Поцелуй меня, милый, пожалуйста» — неожиданно вспоминается недавняя сцена в машине, и Гейл отмечает, что момент очень подходит для поцелуя, что Рэнди так просто сейчас наклониться и поцеловать его. А он, Гейл, обязательно воспользовался бы этой возможностью, а потом бы снова поднял Рэнди на смех при всех. Но всё происходит не так. Рэнди действительно наклоняется над ним, Гейл чувствует его приближение — движение тени сквозь закрытые веки, тепло знакомого тела, усиливающаяся музыка в голове — у него есть время на то, чтобы увернуться. Но Рэнди быстрее, он стремительно целует Гейла прямо в губы, именно так, как хотел бы сделать он сам — с громким чмоком и звуком «м-уа-а». И все конечно же ржут и шутят, что их ни на секунду нельзя оставить, потому что они тут же норовят заняться сексом по-настоящему, а блядский Рэнди, дрожа, забирается под одеяло и громко поясняет на весь лофт: «Вот теперь ты можешь наконец-то им заняться, малыш». Гейл чувствует холод от ступней Рэнди и совершенно машинально накрывает их своими, чтобы согреть. А Рэнди как ни в чем ни бывало поворачивается лицом и приставляет к груди Гейла невозможно-ледяные ладони. Это работа, это просто работа, блядь! Кто виноват, что в этом ебаном павильоне всегда такой мандраж?! Гейлу действительно тепло под одеялом, а вот Рэнди приходится скакать по площадке в одних трусах. — Ты такой тёплый, — неожиданно и тихо говорит Рэнди без всякой издевки. — Пользуйся, пока дядя добрый, — так же тихо отвечает Гейл и обнимает Рэнди одной рукой, подтыкая под него сзади одеяло. Так начинается в их жизни новый этап — время случайных прикосновений. В буфете, в машине, на пятничных пьянках. Они и до этого часто невольно прикасались друг к другу, но теперь почему-то обращают на это внимание. При этом Рэнди всегда быстро взглядывает на Гейла, а тот равнодушно отводит глаза. В этом нет никакого смысла, никакого подтекста, но и былой невинной лёгкости уже тоже вроде бы нет. То, что это не просто прикосновения, — ясно обоим, но пока им хочется это друг от друга скрывать. И довольно долгое время это им удаётся — пока снова не нужно ехать на выездные съёмки в Бриджфильд. Это должны быть съёмки даже не фильма, а каких-то рекламных роликов на природе — без сценария, без какой-либо подготовки. Просто их утром подняли ни свет ни заря и отвезли в пригород, и сейчас они оба сидят в номере дешёвого отельчика — стильно причёсанные, разодетые и напомаженные, — ждут, пока за ними приедет машина рекламодателя. Они молча сидят и бесцельно переключают каналы на телевизоре. Лучше сказать, Гейл их переключает, а Рэнди смотрит на быструю смену изображений на экране и у него кружится голова. Он раздражённо говорит: «Блядь, да прекрати это делать!» — но Гейл продолжает до тех пор, пока Рэнди попросту не вырывает пульт у него из рук. Вот и всё. В этот момент их руки соприкасаются. Никто не хочет никому уступать — они дёргают пульт друг у друга и не выпускают. Гейл только пожимает плечами, как бы говоря: «Извини, но нет», а Рэнди смотрит ему в глаза с таким выражением, которое трактуется однозначно — «Забери, если сможешь». Так продолжается несколько секунд — рука на руке, туда-сюда, напрягшиеся мышцы предплечий. Потом Рэнди медленно опускает взгляд и неожиданно говорит: — Ты знаешь, что у тебя довольно большие руки? — У меня всё большое, детка, — привычно ехидничает Гейл и ждёт ответной реплики от своего оппонента. Но Рэнди молчит. И продолжает разглядывать его руки. Пальцы, вены, сухожилия — ничего особенного. Но ему кажется, что они особенные, невероятные, как он раньше не обращал внимания на то, какие красивые у Гейла руки? Он смотрит на них так, будто это незнамо что, и в этот момент кажется Гейлу таким искренним и таким уязвимым. — У тебя на самом деле великоватые руки, — снова говорит Рэнди, поднимая глаза. — Я имею в виду для твоей комплекции. Но это тебя совершенно не портит. Удивительно. Гейлу непонятно такое, вдруг изменившееся, поведение Рэнди, однако у него всё же возникает кое-какая идея, и слова слетают с губ прежде, чем он успевает все осознать: — Ты меня любишь, да? Рэнди беспомощно застывает и быстро начинает краснеть. Целых десять секунд проходят в молчании, а потом Гейл нарушает его, ликуя: — Ты меня любишь! Любишь — не отпирайся! Так, теперь я должен тебя поцеловать! То едва уловимое выражение счастливого изумления на лице Рэнди, которое только что наблюдал Гейл, исчезает, и Рэнди уже снова Рэнди, который отшвыривает от себя руку Гейла и, как обычно, отвечает: «Да заткнись ты, достал». Но уже поздно. Уже несколько месяцев как поздно. Она уже есть, эта эмоция, которую много раз ощущал Гейл и которую только что видел на лице Рэнди. Поздно делать вид, что её не существует. — Рэндс… — У Гейла совершенно нет опыта серьёзных разговоров с Рэнди, да даже опыта просто нормальных, спокойных разговоров с ним — нет, но он пытается. — Что? — голос Рэнди звучит немного устало и отрешённо. — Я должен тебя поцеловать. Когда Гейла иногда спрашивают в интервью: «Чего вы боитесь больше всего на свете?» — он никогда не может толком ответить. А ответ прост — это Рэнди Харрисон. Его светлые волосы, длиннющие ресницы, голубые, как лёд, глаза. То, как именно он сейчас может дать Гейлу почувствовать весь этот лёд. — Иди на хуй. — А я говорю — да. И, прежде чем кто-то из них успевает что-то сказать, Гейл делает это. Наклоняется и целует Рэнди в губы. Это должен был быть всего лишь один поцелуй — простой, дружеский и короткий, если бы только Рэнди при этом не замер, закрыв глаза, и не приоткрыл свои пухлые губы. Это были привычные и сто раз уже целованные на съёмках губы, и в то же время всё было как-то не так. И этим «не так» было то, что они впервые целовались как Гейл и Рэнди, а не как актёры на съёмках, по сценарию изображающие страсть. Гейл толкнулся, и Рэнди пустил. И это было невероятно. Как будто продолжился весь их любимый пинг-понг, только уже языками — один напирает, второй временно отступает, но тут же снова берёт реванш. И так по кругу. До тех пор, пока какие-то странные звуки не привлекают внимание Гейла. Это глухо и жарко стучит его сердце, и ещё ему кажется, что у него горит всё лицо. Но самой горячей кажется шея, на которой лежат руки Рэнди, притягивающие за затылок вниз. Фиксирующие, жёсткие — не увернуться. Делающие этот поцелуй самым длинным и самым странным за всю жизнь Гейла Харольда. Блядь! Гейл никогда не думал, что в полной мере когда-нибудь сможет испытать то чувство, которое, наверное, испытывают женщины, лёжа под ним с раздвинутыми ногами, ожидая проникновения. Сейчас он был близок к этому. Трижды, сто тысяч раз — блядь! Когда за ними приезжает машина, звонит телефон. Звонок как пулемётная очередь, которая отшвыривает их друг от друга и практически вызывает у Гейла сердечный приступ. Второй сердечный приступ за сегодня, потому что первый уже с ним случился во время этого невозможного поцелуя. — Уже идём, — тяжело дыша, говорит в трубку Рэнди, перед этим немного покашляв, чтобы прочистить горло. Неожиданно все, что делает Рэнди, — покашливает, сглатывает слюну, утирает ладонью губы, — становится сексуальным. Его губы распухли от поцелуя, и, если бы это были губы не Рэнди, а какой-то девчонки, Гейл бы автоматически подумал про такую: «Соска», потому что это губы порнозвезды, только что блестяще исполнившей сотню минетов. Они молча стоят и смотрят, и ждут друг от друга каких-то слов, действий — чего-то, что подведёт произошедшему какой-то итог. Но Гейлу страшно подводить какие-то итоги. Это делает Рэнди: — Блядь, Харольд, это самое тупое из того, что ты когда-либо делал. Он, кажется, не сердится. — Да ладно, я делал много чего и похуже. Тебе ли не знать. И Рэнди согласно кивает, вздыхая: — Да, это правда. А потом улыбается. Самым краешком своих порнографических губ. Затем берёт со стола свою куртку и напоминает: «Нас ждут». Похоже, он решил вести себя так, будто ничего не случилось. И Гейл про себя соглашается с этим — да, так будет лучше. И всё-таки всё случившееся — уже какой-то прогресс. Какого рода этот прогресс — Гейлу не ясно, но двигаясь к дверям номера вслед за Рэнди, он думает о том, что всему виной дурацкая шутка. Та самая, первая, шутка в адрес партнёра по съемкам, так неосмотрительно высказанная двадцать недель назад. Вот до чего это всё доводит — пиздец. А главное, он так мечтал довести Рэнди до ручки, вывести из себя, победить и унизить, любою ценой, а сейчас не знает даже, кто из них победил. И победил ли? Знает только, что «кое-кто» точно хочет трахнуть этого мужчину. Ну, или по крайней мере очень к тому готов. — Эх… — Ты в порядке? — Рэнди оборачивается, стоя в дверях. — Да, — отвечает Гейл как можно равнодушнее. Но получается не очень убедительно, даже для самого себя. — Ты в шоке? — очень участливо и очень удивлённо спрашивает Рэнди, глядя на странное поведение Гейла. — Есть немного, — кивает Гейл. И добавляет тише, глядя на оттопыренный перёд своих рекламных брюк: — Да вру, я действительно в шоке. А ты? Рэнди, проследив за взглядом Гейла, делает вид, что задумался, а потом отвечает: — Нет, нисколько, — а потом почему-то краснеет так, что Гейл радостно улыбается. Машина увозит их туда, где много «станьте так» и «сделайте этак». Длиннющая фотосессия непосредственно перед самими съёмками рекламного ролика — это действительно напрягает. Рэнди очень трудно делать то лицо, которого от него требуют фотографы и рекламодатель, — лицо, которое он, кривясь, называет «Я такой сексуальный и охуительный, что все педики мира и домохозяйки придут и купят это дерьмо». Гейлу в этом плане намного проще: у Брайана действительно его мимика и его лицо — не нужно делать ничего необыкновенного. Но у Рэнди совсем всё не так — он далеко не Джастин. Гейл понимает это и впервые сочувствует. Искренне и дружелюбно, без всякого намерения подъебать. Почему-то вдруг хочется чем-то помочь, что-то сделать, снова вызвать к жизни ту музыку, что возникает на съёмках и которой даже близко нет между ними сейчас. — Эй, представь себе, что мы действительно пара, — шепчет он на ухо Рэнди, обнимая того со спины и принимая нужную позу. — Или я уже слишком стар для тебя? — Заткнись, — ожидаемо отвечает Рэнди, но кончик уха краснеет, и Гейл прижимается больше и даже немного по-другому начинает дышать. — Отлично, отлично! — кричит им фотограф. — Давайте, парни, поддайте огня! И они поддают так, что через два часа всё уже снято и все просто в шоке от их мастерства. Ещё через пару часов они подъезжают к дому, и Гейлу очень не хочется отпускать от себя Ренди. Он одержим идеей проверить, как долго сохранится меж ними эта синхронность вне съёмок и что такое, чёрт возьми, происходит, когда даже говорить не нужно, а просто так про другого всё знаешь — и всё. — Что ты делаешь вечером? — Есть предложения? — Я мог бы прийти к тебе, посмотрим вместе фильм. Рэнди смеётся и пожимает плечом: — Ну ладно. Только… — Я всё принесу — я же гость. — Ну, о’кей.