Поворот

В опалах мертвых, что златит и жжет Вулкан заката, в пурпуре и пемзе, Умерший разум мой плывет По Темзе. Э. Верхарн Я ввалился в хижину и уложил младенца Вольдеморта, завёрнутого в мантию Хвоста, на стол. Я снял с него заклятие, но он так и молчал гордо до самой хижины. — Что, Том? Каковы ощущения, когда тебя отымели в мозг? — поинтересовался я. — К тебе раньше никто не применял Империо? Всё прошло безупречно. Я прекрасно справился с ролью Петтигрю, контролируя Тома невербально. Барти был счастлив и валялся у меня в ногах. То есть он валялся в ногах у Тома, но я держал того на руках. Барти освободился от отцовского присмотра, получил полную свободу. Потом мы навестили Аластора. Бедняга — ему предстояло почти целый год провести в сундуке у Крауча-младшего, зато в будущем старый аврор останется жив, и его глаз уже не будет красоваться на двери в кабинет Долорес Амбридж. События должны были идти своим чередом вплоть до того момента, когда мы с Седриком одновременно взяли Кубок в лабиринте. А на кладбище обоих должен был ждать нынешний я. Несмотря на усталость, я чувствовал странный подъём. Времени оставалось совсем немного ― всего лишь до следующего заката. — Я голоден… — Смотрите-ка, наш Лорд решил сменить гнев на милость, — промолвил я, подмигнув Питеру, который всё так же валялся в своём углу. А вот его-то покормить было необходимо. Достав палочку, я связал ему ноги, чтобы он не смог встать, и освободил руки. Кое-какие припасы у меня были. Я достал из мешка пачку галет и упаковку сока и кинул Питеру в его угол. Вторую пачку вскрыл, сунул печенюшку в рот. Свою просьбу Том не повторял и на меня демонстративно не смотрел. — Говоришь: ты голоден? Ну, вон Хвостик. Хочешь Хвостика? Он вкусный. Питер поперхнулся соком и закашлялся. — Младенцев поят молоком, Гарри, — я готов был поклясться, что в голосе Тома прозвучала вполне человеческая усмешка. Невзирая на всю мою ненависть к нему, я не мог не отдать ему должное: держался он стойко, хотя, вполне возможно, ему уже было всё равно. — Том, позавчера ты прекрасно обошёлся Питером, а одни сутки погоды не делают. До завтра ты не умрёшь. Или Питер, или терпи. Где я тебе тут молоко возьму? Потом я сидел у стола и смотрел, как Питер опять играет роль кормящей мамаши. Он держал Тома бережно, беззвучно лил слёзы и что-то шептал ему на ухо. Накатила апатия, от моего куража не осталось и следа: я желал только, чтобы всё поскорее закончилось. Вяло дожевав печенье, я запил его соком из второй упаковки. Налил в кружку воды, трансфигурировал её в бутылочку с соской, и даже про дырочку не забыл. — Держи, пусть запьёт, — подойдя, я протянул бутылочку Питеру, залечивая ранку на его груди. Наконец они оба угомонились. Том, укутанный мантией, занял своё место рядом с крестражами. Питера я опять связал, пригрозив Круцио, если он вздумает разговаривать со своим Лордом. Расстелив на полу свою мантию, я улёгся на неё и почти сразу заснул. Ночка, правда, выдалась весёлой. Не прошло и трёх часов, как я проснулся, словно от толчка, потому что Петтигрю слишком беспокойно возился в своём углу. Пришлось встать и вывести его наружу — отлить. Потом пришлось высушивать «пелёнку» нашему младенчику, который предпочёл молчать, хотя уже подванивало. Я решил доспать остаток ночи, но тщетно. Окончательно отлежав бока на жёстких досках, я выругался в сердцах и вышел покурить, усевшись на пороге и оставив дверь открытой. А места-то были красивые: роскошные буковые леса. Где-то ухала сова, в кустах раздавалось шуршание чьих-то невидимых быстрых лап. Я слушал ночные звуки, курил и вытирал слёзы со щёк. У меня в сердце словно лопнула какая-то до боли натянутая жила. Я никак не мог вспомнить, что Гермиона говорила о крестражах. Этот кусочек памяти странно выцвел. И вообще чем больше я думал о прошедших годах, тем больше они казались мне всего лишь иллюзией. Настоящее было здесь и сейчас. Боялся ли я смерти? Нет. Боялся, что рассудок меня покинет завтра окончательно и я не смогу завершить начатое. Завтра я убью Вольдеморта, убью себя, и всё закончится. Навсегда. Думая о людях, которых я больше не увижу, я жалел, пожалуй, только о Гермионе. Почему я не влюбился в неё в школе? До сих пор не могу понять. Любил я её очень сильно, даже больше, чем подругу, и, наверное, больше, чем если бы она была моей девушкой. Но влюблён не был. Мы с ней нехорошо расстались. Когда я только готовил свою махинацию со временем, она почувствовала, что со мной что-то не то. Приходила, уговаривала поделиться. Я терпел-терпел, а потом накричал на неё и прогнал. На следующий день явился Рон, подрался со мной, но мордобитие примирением не закончилось. Правду я сказал Тому, что друзья у меня были. А возможно, что он прав, и таким, как мы с ним, друзей лучше не иметь. Потому что мы всегда в итоге предпочтём борьбу, миссию и свои долги. С иронией я вспоминал о домике в Испании, куда собирался бежать. Зачем? От кого? Выбросив окурок, я подумал и расщепил его совсем. От меня и так дерьма хватало мирозданию, так ещё мусор после себя оставлять. Утром я переместил нас троих в 1995 год, в день заключительного состязания Турнира. Мы оказались в той же хижине, которая совсем заросла паутиной по углам, а кусты уже подступали к ней со всех сторон, и новые их побеги-самосевки проклёвывались у основания стен. — Мне вот интересно, Том, — сказал я ближе к полудню, когда мой внутренний раздрай достиг критической отметки, поэтому я на безрыбье решил поговорить с Лордом, лишь бы не молчать и не думать больше о своём. — В будущем, о котором уже можно забыть, ты велел Питеру провести ритуал по твоему возрождению на кладбище, где похоронен твой отец. С его прахом всё понятно. С кровью врага тоже, хотя ты зря не слушал Питера. Он дело говорил: не стоило мою-то кровь брать. Только вот насчёт плоти слуги я не совсем понял. Питеру обязательно надо было отрубать себе кисть целиком? Хвост вытаращился на меня, потом в ужасе посмотрел на свёрток с Томом. — Там что, в ритуале чётко обозначено количество праха, плоти и крови? Том фыркнул. — Нет, конечно. От Питера хватило бы и пальца, и даже одной фаланги. — Вот и я думаю, что малыш Хвостик перестарался. Какую ты ему серебряную ручонку наколдовал в награду! Блеск! Она-то его и задушила потом. Хвост издал в своём углу придушенный вопль. — Неужели ты собрался проводить этот ритуал, Гарри? — поинтересовался Вольдеморт. — Точно, Том. Причём в то же время, когда он имел место быть. — Ты с ума сошёл. — Почему? Ты прав, конечно, я не совсем нормален, но вот что касается ритуала… Чем тебе не нравится такой вариант? Немного побудешь в нормальном теле, хоть вспомнишь, каково это. — Тебя не смущает, что ты используешь Тёмные искусства, Гарри? — Том, — промолвил я проникновенным тоном, — я ценю, что ты заботишься о моей душе. Хотя лучше бы ты думал о своей. — Ты ещё можешь остановиться, — ответил он. — И как с этим потом жить? — Я знаю, чего ты боишься. И боишься правильно. — Замолчи! — Я замолчу. Но ты не перестанешь думать об этом. До самого вечера я старался не разговаривать с ним. За всю свою жизнь я не переживал такого страха, как в тот день. Встретиться с собой лицом к лицу — это главная опасность, с которой можно столкнуться при скачке во времени. Ещё ужаснее говорить с самим собой. Потом мы аппарировали на кладбище, к могиле Тома Риддла-старшего, и я приготовился к ритуалу. Я не сомневался, что мой двойник примет в лабиринте то же решение. Так и вышло: они оба появились и от неожиданности выпустили кубок. Я тут же бросил его заклинанием в руки Седрика, и тот исчез — живой и невредимый. Себя подростка я привязал к памятнику Риддлу и наложил заклятие немоты. Потом я провёл ритуал. С небольшими изменениями. Перед тем, как начать, я переломил палочку Тома, которую отобрал при поимке Питера, и бросил обломки в огонь. Я обговорил с Петтигрю его участие в ритуале заранее. Обещал, что он останется жив, я отправлю его в Албанию, где и нашёл, подотру ему память. Что он будет делать дальше — его забота. Так он отдал палец относительно добровольно. Когда он проводил ритуал сам, эта добровольность была также относительна. Не от широты душевной он пожертвовал руку, а от страха перед Лордом, орденцами и Пожирателями. Лорд обещал ему награду, я тоже — сохранить жизнь. Он, как в прошлый раз, взял у привязанного к памятнику Гарри-подростка кровь. Я не решился сделать это сам. После возрождения, Том, разумеется, выглядел иначе. Вполне себе человек, правда, такой худой и измождённый. Я наколдовал ему мантию, велел одеться и связал. Залечил Питеру палец, подтёр память, вручил портключ и отправил восвояси. — И что теперь? — спросил Том. — Теперь всё, — ответил я. — То, что ты и говорил. Круг и адское пламя внутри. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Он сидел на земле, привалившись спиной к полуразрушенному надгробию. — Понимаю. — Несмотря на всю твою глупость, ты всё-таки вызываешь у меня некоторое уважение. Должен тебя разочаровать: у тебя не все крестражи. — Ты имеешь в виду свой дневник, — я уселся по-турецки напротив него. — Он уничтожен два года тому назад. Правда, это вышло случайно, и я не знал, что это крестраж. — Как он к тебе попал? Всё-таки его выдержка вызывала во мне что-то близкое к восхищению. — Люциус по глупости подкинул его Джинни Уизли. Он не знал, что это такое. Джинни начала писать в дневнике, стала одержима тобой и открыла Тайную комнату. В двух словах я рассказал, что было дальше. При всём своём внешнем спокойствии я чувствовал себя, как на пути к эшафоту. Внутренний голос кричал мне, что нужно остановиться, но было что-то ещё, что толкало меня вперёд. — Впечатляет. Но всё же — за что ты так его? — выслушав, Том кивнул в ту сторону, где стоял привязанный четырнадцатилетний Гарри. — Ведь его дорога ещё не пройдена. Ему не придётся сражаться. Да, его судьба будет, скорее всего, судьбой тихого обывателя, но он останется жив. — Видишь ли, Том, он и есть последний крестраж. Самообладание оставило его на мгновение. Он вздрогнул и посмотрел в сторону памятника. — У меня не было такого намерения. Поместить часть души в живого человека — этого не делал никто. — Это вышло случайно. На Тома было тяжело смотреть. Я помнил красноглазое, безносое существо, с бледной кожей и тонкими пальцами, похожими на лапы паука-косильщика. Сейчас передо мной сидел мужчина лет пятидесяти на вид. В его глазах не было ненависти. Он смотрел на меня с интересом, изучающе. Было ещё что-то в его глазах, какое-то недоумение и растерянность. Не ожидал такого от Поттера? — Жаль, что у нас мало времени. Я бы хотел понять кое-что… — сказал он. — Что именно? — Как ты дошёл до того, что собираешься сделать ещё более страшную вещь, чем сделал я. Крестражи считаются самой тёмной магией, потому что они требуют человеческих жертв. — Я знаю. Ещё Слагхорн говорил это тебе в школе. — Верно. Но убийство самого себя ещё страшнее. И я не понимаю, почему ты решился на это. Ведь ты сам сказал, что знаешь, какова любовь. Как Избранный мог стать темнее, чем Лорд? Я похолодел. Смотрел на Тома и не мог выдавить из себя ни слова. Тот опять кивнул в сторону памятника Риддла-старшего. — Тебе не кажется, что ты слишком жесток к себе? Он плачет. Я повернул голову и посмотрел на себя, на младшего Гарри. Если бы не заклятие немоты, он бы кричал. Лицо перекошено от рыданий, щёки во влажных грязных разводах. Я взмахнул палочкой. -… лучше убей! Если я стану таким, то лучше убей! Ты-ы-ы! — выплюнул он исказившимся ртом. — Ты забыл о матери! Меня словно со всего размаха ударили под дых. С трудом поднявшись, я сделал шаг в сторону себя прежнего. — Гарри! И ещё шаг. — Гарри, остановись! — в голосе Тома звучал самый неприкрытый страх. Замерев на мгновение, я кинулся к памятнику и протянул вперёд руку. — Не смей к нему прикасаться! — это был уже самый настоящий вопль ужаса. Тут произошло разом две вещи. Я дотронулся до щеки Гарри, и меня словно выдернуло из тела. Мир вокруг исчез. Кто-то рядом кричал от нечеловеческой боли. А я не мог понять, где я? Но этот крик боли… Кто бы там ни был, я хотел, чтобы он перестал кричать, чтобы он не мучился больше. И мне было страшно, потому что эта чья-то боль приносила мне облегчение… Очнувшись, первое, что я ощутил, — это запах кладбищенской земли. Я лежал на животе, уткнувшись лицом в истоптанную траву. У очков отломилась дужка, но стёкла были целы. Нашарив палочку, я починил очки, нацепил их и поднял голову. По кладбищу словно прокатилась взрывная волна. Вывороченные из земли надгробия валялись плашмя. Совершенно ошеломлённый, я пополз в сторону могилы Риддла и не нашёл рядом себя. Никаких следов. — Гарри… — прошептал кто-то. Я обернулся. Том лежал на земле и не шевелился. Я вскочил и бросился к нему. Ноги у меня подкосились. Я свалился рядом с ним и схватил за грудки. — Где?! — закричал я, имея в виду себя прежнего. — Ты теперь один. Опасность не только в том, что ты можешь увидеть своего двойника из прошлого. До него нельзя дотрагиваться. Один обязательно поглотит другого. Странно, я чувствовал себя легче, чем в хижине. И хотя меня жгло чувство вины за то, что я натворил, но не было той мутной тяжести, которая мучила меня всё это время. И что же теперь делать? Мне непонятны были те разрушения, что я видел вокруг себя. Не думаю, что это от меня случился такой выплеск магии. И тут я понял, что Том умирает. — Ты не должен… ты другой… — еле разобрал я его шёпот. Он опять закричал, словно его пытали десятком Круцио. Что-то резко щёлкнуло справа от меня. Я обернулся, увидел, что медальон Слизерина раскрылся. И потерял сознание.

* * *

Почему нет? Почему не рассердился? У меня бы не хватило духа задавать Тому наводящие вопросы. Мои мозги получили хорошую встряску, более чем. Поползновений с моей стороны больше не было, но я не мог лишить его ласки. Он позволял себя обнимать и даже иногда просил об этом. С объятиями-то всё было понятно. Мне было одиноко, а он всё-таки живой человек. Когда кормишь кого-то с ложечки, купаешь по вечерам, как ребёнка, читаешь, крутишь сказки на ночь, немудрено привязаться. И почему-то было не страшно признаться самому себе, что Том мне стал не чужой. Впрочем, чужим, если подумать, он мне никогда не был. Ведь во мне жила какое-то время часть его души. У меня уже протянулась в сознании логическая цепочка — от того существа, которое я видел на призрачном вокзале, до нынешнего Тома. Весна выдалась сырой и дождливой, и мы оба как-то одновременно захандрили. Меня всё чаще мучили ночные кошмары. То мне снилось, что нас нашли и в дом врываются авроры, чтобы арестовать меня и забрать Тома. То мне снилось, что он опять стал Лордом и хочет меня убить. Я просыпался ночью, лежал тихо, прислушиваясь к дыханию Тома рядом, осторожно проверял — не разбудил ли я его. Однажды он, видимо, устал притворяться, и, вынырнув из очередного сна, я встретил его взгляд в тусклом свете ночника. — Ты как? — я погладил Тома по щеке. — Хочешь чего-нибудь? — Ммм… — Значит, просто разбудил. Может, мне перебраться на старое место? — Ммм! — его мимика была довольно красноречива. Я подвинулся поближе. — Это пройдёт. Просто я чувствую себя виноватым за тот случай. Он замычал что-то непонятное, но явно протестующее. — Всё, не буду больше об этом. Только не волнуйся. Его лицо в приглушённом свете казалось моложе и не таким худым: резкие линии скул и подбородка сгладились. Иногда я относился к нему, как к ребёнку. А иногда, вот как сейчас, в полной мере осознавал, что ему уже семьдесят, пусть он даже и не выглядел на свои годы. — Бедный мой, — вырвалось вдруг у меня. Тут у меня в душе вдруг словно открыли шлюз, куда хлынули его чувства: жгучая вина, сожаление — всё это отозвалось тянущей болью в сердце. Но была ещё и жалость — жалость ко мне, как будто это я мучился, прикованный к постели. И так же, как иногда человек удивлённо замечает утро за окном — вот, уже солнце взошло, а я не заметил — так я понял, что совершенно простил Тома. Какой там Лорд? Просто человек, в годах, тяжело больной. Но мой человек. Нужный мне. Я не удержался и поцеловал Тома, придерживая ему голову ладонями. Поцеловал и отпрянул. Он вздохнул — вздохнул глубоко и резко, словно его только что вернули к жизни. Я поцеловал ещё раз, и он ответил мне — слабо, как смог. Но всё же ответил. — Ничего, вот весна пройдёт, и всё наладится, — сказал я невпопад, осторожно обнимая его. — Ты увидишь — тебе станет легче. Я в это верю. А жить не так уж и страшно. Правда. Не плачь. Не плачь, пожалуйста. Он закрыл глаза. Я бережно вытер ему слёзы со щёк. Ожидая, пока Том опять заснёт, я думал, что Трелони изрекла правду: «Ни один не сможет жить спокойно, пока жив другой». Только мы немного изменили смысл этих слов.