Люблю и ненавижу...

Приехав в Москву, меня тут же отправили в Московский военный госпиталь, где за мной стали следить и ухаживать молодые женщины в белой форме, которые добровольно выбрали делом своей жизни уход за ранеными и умирающими солдатами. Первые несколько месяцев я не понимал, что происходит со мной и вокруг меня. Я то приходил в себя на несколько минут, то вновь терял сознание. Когда я был без сознания, мне все время казалось, что я нахожусь в темноте, которая меня поглощает, захватывает целиком и полностью мою душу. Когда же я приходил в себя, то все, что я видел, - это женщин в белой форме, раненых и умирающих солдат. Все, что я чувствовал, - это жгучую боль в области грудной клетки. Все, что я слышал, - это то, что я умираю. Я не хотел умирать... Я хотел жить... И, наверное, только поэтому я и выжил... Вопреки всем прогнозам врачей и женщин в белой форме... Вопреки самой судьбе... Когда я все же стал выздоравливать и дольше оставаться в сознании, я стал слышать от врачей, что случилось невероятное чудо (я выжил). Врачи уже не были столь категоричны в том, что у меня нет шансов выжить. Да, я пока не мог самостоятельно встать с постели, не говоря уже о том, чтобы просто двигаться, но это было только пока. Я верил в то, что скоро я встану на ноги и сумею добраться к себе домой в поместье, где меня наверняка ждут отец, Варвара... И ты, Анечка... Спустя еще несколько месяцев я стал лучше себя чувствовать и практически всегда находился в сознании. Теперь я стал слышать практически все разговоры врачей, женщин в белой форме и солдат, которые жили и умирали рядом со мной... Врачи преимущественно говорили о том, как нужно лечить раненых, женщины старались выполнять все поручения врачей, а солдаты делились своими воспоминаниями о семьях, родине, родном доме. Я никогда не вмешивался в разговоры абсолютно незнакомых мне людей, так как считал, что делиться чем-то личным я могу только с по-настоящему близкими мне людьми. Когда же меня спрашивали о моих родных, я всегда отвечал, что у меня есть родители и младшая сестренка, которые ждут меня в Двугорском. Больше я ничего не говорил и не рассказывал. В апреле 1840 года я начал потихоньку вставать на ноги. Я был безумно рад тому, что уже не нуждаюсь в чрезмерной опеке врачей. Наконец-то мне стало лучше, и еще совсем немного, и я смогу вернуться домой, - постоянно думал я об этом. В мае 1840 года я решился написать письмо домой, в котором не стал рассказывать о том, что чуть не погиб на войне. Я рассказал лишь то, что был ранен и сейчас лечусь в Москве. Рассказал лишь то, что посчитал нужным рассказать. Я не хотел огорчать вас, Анечка... Я хотел, чтобы вы не беспокоились обо мне очень сильно... Пока письмо шло в Двугорское, я потихоньку начал восстанавливаться и уже к июню начал самостоятельно передвигаться с тростью. Врачи хвалили меня за столь сильное желание жить, такое быстрое восстановление внутренних сил и физической формы и желали скорейшего выздоровления. Я лишь улыбался им и благодарил за то, что они помогли мне выжить. В это же время я все-таки сумел подружиться с одним из врачей. Звали его Илья Петрович Штерн. Это был седой мужчина лет 55. Он рассказал мне, что по молодости знал моего отца и очень дружил с ним. Я был крайне удивлен и одновременно рад встрече с этим человеком. Я не помнил того, чтобы Илья Петрович появлялся в нашем поместье, но в разговоре с отцом часто слышал его имя. Отец очень часто говорил о нем и с особой теплотой отзывался об этом человеке. Возможно, по этой причине я проникся к нему и начал ему доверять. Илья Петрович расспрашивал меня о том, как я попал в московский госпиталь, об отце, маме... Я все рассказал ему о себе, о том, что написал письмо родителям в Двугорское и с большим нетерпением жду ответа от них. - А как поживает твоя сестричка Анна? - невозмутимо спросил доктор Штерн. Я был удивлен тому факту, что Илья Петрович знает тебя, Анечка. Потом уже, приехав в Двугорское и поговорив с отцом, я узнал, что Илья Петрович знает тебя, Анечка, потому что часто видел тебя в компании моего отца в Петербурге и был лично представлен тебе. А на тот момент, когда доктор Штерн спросил меня о тебе, я был удивлен и растерян одновременно. Стараясь не показывать своей растерянности, я как можно спокойнее ответил: - Илья Петрович, спасибо большое, с Анной тоже все хорошо. У нее чудесный голос и прекрасное образование. Она может претендовать на очень высокие должности в Зимнем дворце. - Рад за Анну, безмерно рад, - улыбнулся мне Илья Петрович и продолжил спрашивать: - А как поживает семья Долгоруких? Мария Алексеевна, Петр Михайлович, Андрей, Лизавета и Соня? Все, что знал я о них на данный момент, я рассказал доктору Штерну. В свою очередь он попросил передать им, что всегда рад был видеть их и гостить у них. - А вы какими судьбами в Москве, Илья Петрович? - спросил я у доктора. - Я специально приехал в госпиталь для того, чтобы по мере своих возможностей и сил помогать раненым солдатам. Я не знал, что вы здесь, Владимир. Я рад встрече с вами, но хотел бы, чтобы мы с вами встретились при других обстоятельствах. - Обязательно еще встретимся, Илья Петрович, в Двугорском или в Петербурге, даже не сомневайтесь! - уверил я доктора. Но тут наш разговор был прерван одним из врачей, который сказал: - Владимир Корф, вам письмо из Петербурга. Я был немного удивлен тому, что письмо пришло из Петербурга, так как сам написал письмо в Двугорское. Но все же ответа от семьи я ждал с большим нетерпением. Взяв письмо в руки и раскрыв его, я понял, что письмо мне написала ты, Анечка. Увидев твой почерк, я был безумно рад, что с тобой все в порядке. «Дорогой Володя, - писала мне ты. - Когда мы получили твое письмо и прочитали его, то очень сильно огорчились тому, что наши опасения подтвердились: ты был ранен на войне. В августе 1839 года Вера не находила себе места и все время спрашивала о тебе. Она чувствовала, что с тобой приключилась беда. Мы с Иваном Ивановичем как могли утешали ее. У нее ухудшилось самочувствие, она практически перестала вставать с постели. Мы очень сильно за нее переживали. Но получив твое письмо и узнав, что с тобой более менее все в порядке, что ты выздоравливаешь, Вере стало значительно лучше. Мы вместе с ней с нетерпением ждем тебя в Петербурге! Приезжай поскорее! Мы по тебе очень соскучились!» Прочитав письмо, я решил во что бы то ни стало вернуться в Петербург и узнать обо всем поподробнее. Я был очень сильно расстроен плохим самочувствием мамы, но тут же успокаивал себя тем, что ей уже стало лучше. Я благодарил Бога за то, что я не рассказал вам всего того, что со мной на самом деле произошло на Кавказе и насколько серьезно я был ранен. Я был безумно счастлив тому, что выжил, и что у меня появилась возможность встретиться с вами, Анечка... В то же время я был безмерно рад тому, что ты, Анечка, по мне соскучилась (также, как и мои родители, без сомнения). Я тоже очень сильно скучал по тебе и родителям и каждый день вспоминал о вас, о детстве, о поместье... Вспоминал о том, как был по-настоящему счастлив дома и просто оттого, что мог видеть тебя и разговаривать с тобой, Анечка... Также мне было очень интересно, почему ты, Анечка, пишешь мне письмо из Петербурга, а не из поместья? Что вообще случилось с вами за те два года, которых меня не было? Сильно ли изменилась ли ты сама, Анечка? И сильно изменился ли я? Изменились ли мои чувства к тебе, Анечка?