Тринадцать

Санс знает Чару без малого сто ресетов. Сто перезагрузок одного-единственного несчастного мира, каждый раз с другой концовкой, с другими словами, сказанными безразлично-спокойному автоответчику после пронзительного сигнала. “Хей, там кто-то есть? Ладно, я просто оставлю сообщение.” Фраза, которую он слишком часто говорил в трубку, надеясь хоть раз получить ответ, и фраза, которую Чара слишком часто слышала из собственного жёлто-красного телефона, ни разу не отвечая. Иногда Сансу кажется, что она просто ждёт каждый раз того, чтобы прослушать очередной рассказ о том, кто теперь правит, будто она не знает кто пропал, будто она не виновата в этом сама где сам скелет… будто ей сложно догадаться. Иногда он срывается, кричит в трубку, чтобы она прекратила, чтобы хоть как-то “закончила” свою “игру”, но срывается лишь для того, чтобы на следующее утро вновь проснуться в собственном доме в Сноудине и этим же днём увидеть выходящую из Руин девочку, кутающуюся в не-свой свитер, надетый на не-своё тело. Лишь чтобы холодно спросить “Что сейчас?” и получить в ответ задорное “Увидишь”. Чаре, Санс изучил её достаточно хорошо, чтобы понимать, почти весело наблюдать за его реакцией, за его злостью, за его безвыходностью и за тем, что раз за разом он пытается сдаться. Отдаться на течение судьбы. Вести себя как остальные “не-игровые-персонажи”, которые живут и умирают, не догадываясь о ресетах. Только вот ключевое слово здесь не “сдаться”, отнюдь нет, а “пытается”. Санс просто не может не беспокоиться, не может бросить этот мир на произвол судьбе и на растерзание уже-не-человеческой девчонке, о чём жалеет безумно. Очередной раз в зале суда после геноцида, восемнадцатого геноцида из почти сотни ресетов, из почти сотни попыток что-то изменить, он смотрит на Чару устало и зло. – Опять. Он констатирует факт, не спрашивает, и девочка, глядя на него с самым что ни на есть интересом, смеётся слишком громко и слишком безумно. – Конечно опять! Ты ведь знаешь, что это самый весёлый способ заканчивать эту “игру”! Битвой с тобой! – А что если я откажусь? – Санс устал. Санс не хочет сражаться. Санс хочет просто забыть о нигде не записанных правилах. – Иди. Я не буду нападать. Убей Асгора, убей Флауи, уничтожь саму себя и этот мир. Ты всё равно вернёшься и начнёшь всё сначала. Зачем мне тратить силы? Чара хохочет громче. Показательно вешает нож обратно на пояс, показательно щурится и, поднимая руки, марширует к двери в другом конце зала. У дверного проёма останавливается на мгновение и довольно скалится, рассчитывая, в какую сторону отпрыгнуть – звук, с которым появляются Бластеры Санса, она может отличить от тысячи других, слышала слишком часто. Луч белёсой, тусклой, как и огонёк в глазницах скелета, энергии, разогревает воздух до нереально-высокой температуры, оставляя на стене у двери чёрную коптящуюся отметку. Чара за секунду до этого отклоняется в сторону, настолько, чтобы луч не задел её едва-едва. – Ты не можешь меня отпустить, – словно констатирует факт она. – И не сможешь никогда. Санс, ты не задумывался никогда, что мы друг другу нужны? Ты – самая весёлая игрушка среди них. Я – твой кукловод. Марионетка без кукловода не стоит даже поддельного гроша. – Ты берёшь на себя чересчур много, – рычит скелет, создавая из той же тусклой энергии кости – белые, синие, красные, жёлтые, розовые.... – Другие, другие да, я даже готов признать, но я… – Ты всё помнишь, – прерывает его Чара, заваливаясь на пол и, кажется, не думая даже уворачиваться. Если что, она просто перезагрузится. Просто вернётся в этот же зал. Просто улыбнётся-оскалится Сансу и продолжит говорить. – Да. Ты умная, но всё ещё марионетка. Я решаю, что делаю с вашим миром. Ты не можешь остановить меня. Просто, прямым текстом, спокойным голосом, с даже умиротворённым выражением лица. Ты не можешь меня остановить. Ты вынужден будешь смотреть, как твой мир умирает и перерождается по мановению руки, по нажатию кнопки – вновь и вновь. Ты марионетка, которая ничто против кукловода. – Но. – Голос Чары отдаётся от стен громким эхом, не затихая бесконечно дольше, чем Сансу того бы хотелось. – Но, Санс. Кукловод, у которого нет марионеток – тоже ничто. Сапожник без сапог. Знаешь, не будь тут тебя, этот мир наскучил бы мне уже после десятого пробега. Я убила того, отпустила другую, я сказала ему то, а ей – это… Скучно, однообразно, о-ди-на-ко-во. Ты знаешь и ты мыслишь. Ты дерёшься, ты говоришь не только запрограммированным набором реплик, с тобой интересно. Санс молчит, Санс скрипит зубами, не убирая с черепа вечной улыбки, только потому, что её невозможно убрать. Чара хитро сверкает глазами, Чара резким движением достаёт нож, ударяя им по холодному мрамору между собственными пальцами. Каждый удар отдаётся глухим стуком в голове скелета. – Мы нужны друг другу, Санс. Если не согласен – отрицай. И он бы сказал что-то в противовес, дело только в том, что сказать нечего. Поэтому он просто наблюдает за ножом и расползающимися по мрамору трещинами, и вздрагивает, когда Чара, которой надоела игра, со смешком вонзает лезвие в собственную руку и слизывает языком с ладони кровь, уже заливающую пол и трещины в нём. – Забавно. Знаешь, ты ведь единственный монстр, у которого есть кровь. Вместо девяносто двух, здоровья у неё остаётся около восьмидесяти, и оно, вместе с кровью, продолжает тонким ручейком утекать из тела. – Знаю. – Действительно, глупый вопрос. Они молчат ещё минуту, две, три, бесконечность, несколько секунд, Санс не знает, он просто глядит на покрывающую часть пола лужу бордово-красного. Чара задумчиво смотрит на неё же, а затем окунает в неё палец правой руки и начинает на янтарной стене вырисовывать картинки. Получается ужасно, кровь течёт, не застывая, чего и следовало-то ожидать, и понять, что она планировала изобразить, невозможно. Сцена убийства Ториэль, голова Папируса, тающая Андайн, на детальки разломанный Меттатон НЕО, он сам с ножевым ранением поперёк тела. Сансу страшно из-за того, что несмотря на невозможность, он понимает. Чаре весело, так как она понимает, что он понимает. Санс горько смеётся, Чара дрожит. Чаре весело/страшно, Сансу страшно/весело, нужное подчеркнуть не получается. Может потому, что нужного тут нет. Кровь течёт по стене. – Продолжим? – осведомляется Санс. – Продолжим, – кивает Чара. Встаёт. Обтирает нож от крови о не-свой свитер. – Продолжим игру, Санс. Давай я предложу тебе другое развитие событий? Эта фраза сейчас настолько не к месту, настолько выбивается из атмосферы (Чара никогда ничего не предлагает, она лишь делает, что хочет), что скелет не может не выслушать. Не может не надеяться. – Давай я прекращу. – Давай я отступлю. – Давай закончим игру. – Давай я останусь у Ториэль. Что последняя фраза – и есть её предложение, Санс понимает не сразу, слишком уж сильно его гипнотизирует звук падающих на мраморный пол тяжёлых капель крови, рана на ладони у девочки кровоточит всё так же сильно. – Ты… что? – он смеётся хрипло, резко, он смеётся как в последний раз, он смеётся недоверчиво-отчаянно. – Чара, я знаю тебя сто ресетов. Ты не будешь этого делать только для того, чтобы что-то мне доказать. – Буду! – возражает демон/человек (нужное…). – Санс, ты знаешь меня сто ресетов. Я упряма. Я подожду. – Вечность. – “Даже если мы будем стоять здесь до скончания времён”, – отвечает Чара его собственными словами, заливисто хохоча и держа нож в опасной близости от собственного горла. – Я решительнее тебя. А решительность, разве это не та же самая упрямость? Я останусь у Ториэль. Я никогда не выйду из Руин. Я представлюсь ей именем обладателя этого тела, Фриск, какая глупость, и я буду ждать. Я демон, Санс, который приходят, когда называют его имя. Как надоест жить без кукловода – зови. И с этим она протыкает собственное горло ножом, не без удовольствия ковыряясь им в переплетении артерий, и спустя секунду падает на землю, заливая пол бордовой кровью ещё сильнее, окружая ей скелета так, что если не телепортироваться, он обязательно выпачкает домашние тапочки, в которых он ходит и по снегу, и по раскалённой земле Хотленда, и по мраморному полу Судного Зала, и по крови. Впрочем, шаг ему ступить не дают – мир тонет в чёрном-смазанном-грязном мареве перезагрузки. Он ждёт Чару весь следующий день после ресета, сбежав из собственного дома с самого утра, не отвечая на вопросы Папируса о том, почему в нём проснулось трудолюбие. Он ждёт Чару всю следующую неделю, гуляя у выхода из Руин подозрительно часто. Он ждёт Чару весь следующий месяц, а в конце, не сдержавшись, спрашивает у Ториэль, не живёт ли с ней человеческий ребёнок. Бывшая Королева сначала отнекивается, а потом лишь просит ни под каким предлогом не рассказывать Асгору. “Её зовут Фриск”, говорит Её Величество, а Санс едва не кричит отчаянно-громко в ответ: “Её зовут Чара!” Ториэль не поймёт, Ториэль не поверит, а сама девочка просто рассмеётся, услышав, непременно услышав собственное имя, произнесённое своей лучшей куклой. Проходит ещё месяца два, три, Санс не считает, прежде чем из-за двери раздаётся знакомый голос со знакомыми интонациями, настолько наигранно-неуверенный, что от этого аж тошно. Санс не понимает, как Ториэль не слышит наигранности, Ториэль не понимает почему Санс молчит после того, как слышит девочку. – Здравствуйте! – говорит Фриск/Чара привычно-звонко, но чуть заминаясь. Актёрская игра на высоте, чуть не замечает скелет вслух. – Мама о вас много рассказывала, я безумно рада с вами наконец поговорить! Секунда, две, три… Санс медленно выдыхает. – Здравствуй, малышка. Я совершенно точно нет. тоже. Слова не важны, важен подтекст, и подтекста в их разговорах хватает. Даже когда рядом нет Ториэль, они не называют имена, они и словом не выдают, что знают друг друга. Чара играет роль Фриск, которой не была никогда. Санс играет роль скелета-шутника, которым может и являлся шестьдесят эдак ресетов назад, но которым никогда больше не станет. Оба – замечательные актёры. Санс живёт, живёт, забывая порою, что за металлическими дверьми скрывается та, кто может в любой момент стереть мир. Она ведь не пытается. Не пытается год, не пытается два, через четыре Санс и забывает, как чувствует себя после ресета. Он веселится с братом, порою работает с Альфис в лаборатории, даже помогает ей разобраться с Амальгамитами, так легко, что Королевская Учёная удивлена, хоть и счастлива безумно. Он иногда, от скуки, тренируется с Андайн, рассказывает Ториэль шутки сквозь закрытую дверь Руин, смотрит на календарь лишь изредка и понимает, что прошло тринадцать лет. Голос Фриск-Чары звучит более взросло, но знакомые нотки из него не пропадают, и Санс старается говорить с ней поменьше, подальше от греха, как говорится. Что не мешает о ней думать. Атаки Андайн на тренировках предсказуемы, понимает скелет. Папирус скучен, скучен и предсказуем настолько же. С Альфис возиться надоедает. Ториэль начинает раздражать. Тринадцать лет спокойной жизни, после почти-ста ресетов тринадцать лет спокойной жизни кажутся достаточным числом. Хочется вновь испытать адреналин, веселье, посмотреть на безумие в знакомых глазах, хочется избавиться от размеренно-бесполезной череды дней, их и так прошло без малого пять тысяч. Доходит до того, что однажды Санс по собственной намеренной? ошибке бьёт Андайн в тренировочном бою костью. Тут же бросается просить прощения, глава Стражи с широкой улыбкой отмахивается, ничего, мол, бывает, а скелет понимает: это весело. Слишком весело для того, кто хотел нормальной жизни. Он сидит у дверей Руин в три часа ночи, обхватив голову руками и тихо, отчаянно смеясь, зная, что на другой стороне его слышат. – Знаешь, – говорит он, – а не пошла бы ты к чёрту, Фриск. – Непременно, – невозмутимо говорят в ответ. – Я имею в виду, я знаю на что ты надеешься, и я никогда этого не скажу! – Разумеется. – Мне нравится моя жизнь сейчас, когда можно не бояться, что всех вокруг могут прикончить, а мир – стереть в очередной раз! – Конечно. – Я повторяю. – Санс тяжело вздыхает. – Не пошла бы ты к чёрту. Чара. Девочка смеётся заразительно-громко и заразительно-безумно. Вскакивает с пола, судя по звукам, опирается на дверь, всё ещё хохоча. Стучит по фиолетовому металлу, стучит так сильно, что, скелет готов поклясться, вновь сбивает костяшки пальцев до крови. Смех иссякает, заканчивается, переходя в тяжёлое дыхание, и девушка говорит, громко и отчётливо: – Пойду, Санс. Но твои ниточки у меня в руках, и я потяну тебя за собой. Жди, я найду нож и перезагружусь. Встретимся тринадцать лет назад. По коридору слышен гулкий топот, и Санс дотрагивается костяной рукой до предположительно-холодного снега. Он ждал – ждал?! – этого тринадцать лет, он подождёт ещё несколько минут. – Что ж, – говорит он вслух сам, наверное, себе (признак шизофрении). – Будешь знать, что спокойная жизнь не для тебя. И когда мир снова тонет в чёрном-смазанном-грязном мареве, которое Санс успел позабыть, он усмехается вновь. Почти-радостно. – Будешь знать. Ресету мира вторит звонкий хохот Чары.